Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

вольную волю, купцам на руки, разлетятся по белому свету, по городам и селениям, закрасуются на многом множестве людей, и уж никто не соберет их назад во едино место, ни в мешки, ни в коробья. Не лежится им вместе, не дремлется, манит их дальний путь, толкучий торг, умелая хватка опытных рук. Не лежится товарам, а за ними следом в дорогу тянется и сам купец.

Пришло время Пушку обновить свой кожаный лоскуток у менялы, чтобы по глухим вьюжным степям не влачиться с деньгами: спокойней поедется, когда твое достояние затаится неприметным лоскутом в складках чулка, нежели когда обвиснет оно грузным серебром или золотом в поясе на животе.

Никому неведомо, каков выпадет путь, как встретит купцов Орда, что там за страны и что за властители, не потянутся ли шарить по одеждам да по вьюкам гостей…

И опять по гололедице пошел Пушок к астраханскому меняле, притулившемуся под горой с краю от базара. А спускаться под гору при гололедице – и наплачешься, и насмеешься сам над собой.

Не персиянином, а хорезмийцем оказался астраханский меняла, у Пушка же всякий раз тяжелело сердце при упоминании Хорезма: неизгладимо запомнилось пробуждение среди хорезмийской степи, когда клокотала кровавая пена в рассеченной глотке ордынца, хотя никаких хорезмийцев поблизости не оказалось тогда.

Пушок не застал менялу. Лишь слуга в сером истертом полушубке сидел на тюфячке, протянув ноги под кошму, к жаровне.

Сел и Пушок на том же тюфячке, той же кошмой накрыв озябшие ноги, и сперва разглядывал перед собой кошму, нашитые на ней разноцветные лоскутки сафьяна, изображавшие бараньи рога и тюльпаны, а потом, от нечего делать, обратил взгляд на слугу менялы.

Слуга сидел, опустив тяжелое лицо, подернутое желтизной. Скосив глаза, он смотрел на Пушка, не поворачиваясь к нему. В уголках длинных темных глаз слуги, Пушку показалось, затаилась не то гордость, не то укор.

– Что ж не идет твой хозяин?

Все так же не обращая к Пушку равнодушное лицо, нехотя, словно Пушок, войдя в эту затхлую конуру, провинился, слуга проворчал:

– Задержался. Базар!

Пушок размышлял: «Хорош слуга угодливый, учтивый, удалой, а этот, видно, сидень, лежебока!»

И сказал с укором:

– Хозяин с холоду придет озябший, проголодавшись. А ты его чем встретишь?

– Сам принесет.

– А ты зачем?

– Я обсчитать могу, а он недоверчив. Час проторгуется, медяк выторгует.

– Бережлив?

– Не такими наш Хорезм извечно славен.

– А кем?

– Зиждителями.

– Что это такое? – не поняв слова, насторожился Пушок.

– Вы армянин, ваш народ древнего ума. Во своей земле книги писали, песни творили, города созидали, храмы. Армяне извечные зиждители красоты, искатели мудрости. Мы – тоже. Вот что такое зиждители.

Пушку показалось, что слуга сказал это с почтением к армянам, но с пренебрежением к нему, хотя Пушок разве не армянин? Чем не армянин?

– Чем же вы… зиждители? – полюбопытствовал раздраженный Пушок. – Можешь доказать?

– Пока хозяина нет, я все могу.

– Давай с самого начала.

– С начала? Начали мы, хорезмийцы. Давно, неведомо когда. И вот уж тысячи лет наша жизнь – то созидание, то оборона от нашествий, то воссоздание, то опять оборона. Все было у нас: города, храмы, книги, песни. Почти семь веков назад явились арабы. Явился их вожак, Кутейба, и объявил нам, что их Бог лучше, что во имя их Бога нам надо забыть все, что тысячелетием мы вырастили, создали, нашли. Велел нам забыть все, ибо истинная вера – у арабов; истинный разум – у арабов, а нам надо даже свою память выбросить, запомнить лишь те из истин, что истины для арабов. Мы не согласились, мы бились, мы…

– И ты? Семь веков назад и ты бился?

– Если б я жил тогда, и я бился б. Но разве деды дедов моих не во мне? Если не во мне, в ком же они? Герои бессмертны – в ком же ныне деды дедов моих, павших в битвах за свой народ?

– Ни у нас, христиан, ни у вас, мусульман, ничего не сказано о бессмертии на земле. Истинное бессмертие обещано лишь праведникам в садах небесных.

– А разве смертен народ? Умирают люди, а народ вечен.

Припоминая беседы с книжными людьми на ночевках в постоялых дворах, школу при церкви Богородицы в Трапезунде, где он когда-то учился грамоте и слушал монахов-учителей, Пушок, не очень уверенный, можно ли так выразить свое сомнение, сказал:

– Умирают и народы. Вечно лишь человечество, да и то лишь до Судного дня.

– Какое человечество? Без народов? Такого человечества нет!

– А народа нет без людей. Люди же смертны, значит – смертен и народ.

– Нет… Нет! У народа меняется вера, нрав, обычай, язык меняется. Со своими сородичами, со своими соседями народ может смешаться и соединиться – и все же вечен! В древних книгах есть имена древних народов. Где они? Где тохары, где кушаны… Вот, купец, вы странствуете и небось замечали – есть города, где и по-армянски говорят, и притом у каждого города, у горожан, есть свои слова, свои обычаи, свое обличье. У одних излюблено одно, а у других – другое. И, глядишь, на каждое армянское слово в таком армянском городе, у коренных здешних армян, сыщется иное слово, местное, иной раз почти забытое, а то и более ходкое, чем армянское. Это значит, давний народ живет в том городе посреди армян, в самих тех армянах, их устами говорит свои слова, их руками чертит свои узоры, их глазами глядит на свою землю, на свои реки, на свои звезды! Этим и богат народ; в этом – красота человечества.

– Откуда знаешь? Кто ты такой? Слуга слугой, а рассуждаешь! Кто ты такой?

– Разве не было у нас ученых? Четыреста лет назад жил среди нас Бируни, Абу Райхан аль-Бируни…

– Имя арабское…

– Имя?.. Мы семьсот лет мусульманствуем. После побед Кутейбы. Арабскую веру арабы сделали нашей верой. Но, кроме веры, есть память. А память хранит, как во имя веры искореняли в нас память.

Пушок, заметив, что его собеседник, начав говорить об одном, сбивается на другое, возвратил его к прерванной мысли:

– Ты сказал: Бируни – хорезмиец.

– Истинно. А имя? Он был арабской грамоте обучен, а природной, своей, никто из нас не ведает; какова она была, что писали, что ведали наши праотцы, того не помним.

– А была ли? Ваша-то, особая, была?

– А вот дослушайте-ка: сам Бируни написал так…

Слуга поднял, запрокинул голову, и эта голова, с полузакрытыми, густо опушенными глазами, с большим тонким носом, с большим твердым ртом, показалась Пушку величественной, как на какой-то древней монете.

Припоминая, но не сбиваясь, слуга прочитал нараспев, как читают чтецы Корана:

– «Всеми средствами Кутейба истребил и ниспроверг всех, кто знал хорезмийское письмо, кто ведал заветные предания хорезмийцев,