Кризис человека - Альбер Камю

и каково его место в капиталистической цивилизации и внутри коммунистического мира? Является ли последний «переходной фазой» и провозвестником «подлинного освобождения человека»? Жан Валь, со своей стороны, отказывается видеть в национал-социализме форму индивидуализма, тогда как Жорж Фридман находит в «технократической цивилизации» «общий знаменатель для Америки, СССР и Германии», где люди живут в «новой городской среде», противопоставленной «естественной сельской среде». Механизация жизни, наблюдаемая не только в этих странах, «все более плотным присутствием техники приводит к вытеснению человека». Воздействие техники на человека носит «психологический характер, вызывая в нас трансформации», и способствует социальной отчужденности. Фридман замечает у американских солдат «теплое отношение к технике», но вместе с тем «отсутствие некоторых чувств, привычных для нас». Спеша добавить, что «социалистическое государство гораздо лучше вооружено для решения большинства этих проблем, чем капиталистическое», он признает, что с XIX века растущий этатизм современных демократий стал угрозой свободе личности. Сегодня следует «не сожалеть о прошлом, а думать, как помочь развитию индивидуума в складывающихся культурах». Пьер де Ланюкс предлагает пересмотреть устоявшиеся представления об американской стандартизации. Начиная с кризиса 1929 года он отмечает «возврат к ценностям индивидуализма» и возрождение идей, заложенных Джефферсоном. «Проблема заключается не в завоевании свободы, а в использовании свободы».

На вопрос «Что можно и что мы должны спасти?» Камю дает следующий ответ:]

Я пребываю в затруднении, думая, что следовало бы уделить гораздо больше внимания нюансам, чем утверждениям, к которым нас обязывает устная речь. Именно ради нюансов, каким бы поразительным это ни казалось, миллионы людей сражались на протяжении пяти лет. Если мы задаемся вопросом об индивидууме, предполагая, что знаем, что это такое, то следует спросить со всей категоричностью: «Какова судьба индивидуума?» Все мы знаем, и все мы смутно ощутили, что ему грозит гибель.

Если этот индивидуум будет убит и если мы это чувствуем, то вначале надо задать другой вопрос: считаем ли мы, что индивидуум – это нечто такое, что должно быть спасено? Или мы этого не желаем?

Вероятно, набор ценностей, определяемых для себя индивидом, кое-кому покажется устаревшим и недостойным спасения. В этом случае нам не остается ничего иного, кроме как ждать конца истории.

Но если мы хотим спасти его, то перед нами возникают два вопроса. Первый: каковы принципы слабости, вынуждающие сегодняшнего индивидуума рано или поздно жертвовать собой? И второй: каковы внешние – исторические или идеологические – факторы, представляющие угрозу для этого индивидуума и готовые рано или поздно принести его в жертву?

Что касается первого вопроса, то мне представляется, что можно ответить примерно в том же духе, в каком высказался Фридман: анархический индивидуализм устарел, он превратился в исторический пережиток. Но мы носим в себе индивидуального анархиста и должны от него избавиться – это плохой индивидуалист. Лично я думаю, что он в определенном смысле заранее предполагает, что человек обречен на одиночество, тогда как я глубоко убежден, что человек не одинок. В последние несколько лет мы узнали, что, когда в Праге кто-нибудь дает пощечину офицеру, рано или поздно это оборачивается гибелью для рабочего из Бельвиля.

Но мы также носим в себе либеральный индивидуализм, о котором сегодня говорили. Он представляется мне таким же обреченным, и в этом я согласен с Фридманом; анализ сознания, мистифицированный Марксом, остается в полной мере приемлемым.

По второму вопросу. Что угрожает индивидууму с внешней стороны? Не будем заниматься конкретной психологией и обратимся лучше к социологии. Почему мы живем с чувством страха? Вне всякого сомнения, его внушает нам молчание. В последние годы мы узнали, что можем жить только в таком мире, какой позволяет нам думать, что, предлагая человеку гуманную аргументацию, мы получим в ответ гуманный поступок. Но мы также выяснили, что есть такие люди, которым бесполезно предлагать гуманные аргументы. Ни одному узнику концлагеря и в голову не придет убеждать эсэсовца в том, что он поступает с ним нехорошо. Это показывает, до какой степени мы погружены в мир молчания, то есть в мир насилия.

По второму вопросу мы сходимся с Фридманом и еще в одном пункте: я имею в виду абстракцию. Это правда, что в области техники человеческое присутствие и человеческие контакты все чаще вытесняются через посредство механического инструментария. Но то же справедливо и в отношении общества, поскольку существует такое международное явление, как бюрократия, и фактически ни на одном этапе взаимодействия с государством мы никогда не имеем дело с человеческой личностью.

Третьей характеристикой современной эпохи является постепенное и неизбежное вытеснение реального человека, человека повседневной жизни, конкретного человека человеком историческим. Мы все сильнее политизируемся. Вы можете прочитать об этом где угодно и спросить об этом себя; вы знаете, что политика все больше влияет на ваши реакции и ваше мировоззрение.

Четвертый признак, который, как мне кажется, мы могли бы выделить, – это воля к власти, тот набор характеристик, какой представляет страх. На мой взгляд, неоспоримо, что мы живем в мире страха, с более или менее смутным или четким ощущением страха. На чем он держится? Думаю, что, не философствуя, можно все же сказать следующее: в той мере, в какой человек верит в неизбежность прогресса, в той мере, в какой он верит в историческую логику, например, в то, что феодальное общество сменяет первобытную анархию, что затем народы выходят из феодального состояния, после чего наступает эпоха интернационализма или, если угодно, Лиги наций, а затем – бесклассового общества, основанного на абсолютном рационализме, в этой самой мере он ставит достижение исторических ценностей выше тех ценностей, которые мы считаем приемлемыми в силу воспитания или предрассудков.

Таким образом, если мы стоим на фундаменте абсолютного рационализма или на идее прогресса, каким бы он ни был, мы допускаем принцип, согласно которому цель оправдывает средства: если переход к бесклассовому обществу неизбежен, то нам незачем переживать из-за того, как именно это произойдет. Возможно, такие вещи, как ложь, насилие и убийство, с точки зрения человеческих нравов предосудительны, но отказываться от них в любом случае не следует, поскольку то, что должно произойти, все равно неизбежно, оправдано историей и желательно.

Если мы считаем, что, с одной стороны, индивидуум способен на ошибки, а с другой – находится под давлением внешних факторов, то мы должны сказать себе, что наш долг – постараться в максимальной степени противостоять подобной судьбе. Но мы живем внутри противоречия. Возьмем среднего европейца или даже среднего интеллектуала и зададимся вопросом: какие принципы он может всему этому противопоставить, если он сам в них не верит?

Люди, наделенные христианским сознанием, согласятся со мной: 80 процентов европейцев живут, не ведая благодати, а среди