Фаворит. Том 2. Его Таврида - Валентин Саввич Пикуль

они там? – крикнула Екатерина и, схватив перо, на полях донесения оставила автограф: «Наместник Божий Вселенной распоряжающийся! Зазнались совершенно!» – Как подумаю, – сказала она Безбородко, – так и в самом деле «Ирод» был просто шелковый по сравнению с этим пентюхом…

Безбородко с подозрением озирал пасмурные балтийские горизонты, начиная верить в прогнозы Разумовского.

– Не поговорить ли вам с Нолькеном? – предложил он.

– Что может знать Нолькен, живущий в Петербурге еще со времен Елизаветы, для которого Россия стала дороже Швеции? Впрочем… поговорить с послом никогда не мешает.

Екатерина вовлекла Нолькена в доверительную беседу, напомнив о давнем разговоре с нею покойного Дени Дидро:

– Дидро сказал мне: иметь столицу на самом конце государства – все равно что иметь сердце под ногтем мизинца! Он считал, столицу России надо образовать заново в центре империи, где-то близ отрогов Урала, где изобилие чистой воды и приятный климат. Дидро советовал мне назвать новую столицу кратко – Русь или Росс!

Нолькен отлично распознал подоплеку ее сомнений:

– Ваше величество, благодарите Петра, основавшего столицу в устье Невы, а то ведь у царя были планы переехать из Москвы в Рогервик, или в Таганрог… но как бы Петербург ни был близок к Швеции, Швеция войны с вами не начнет.

– Вы так ручаетесь за своего короля?

– Я ручаюсь за разумную политику моего королевства. Любое нападение на Россию с севера, когда она воюет на юге, стало бы проявлением самой низкой подлости.

– Вот и я так думаю, – ответила Екатерина…

Под конец беседы Нолькен заверил ее, что, случись безумная война Швеции с Россией, он будет просить русского подданства, чтобы остаться помещиком в лифляндских поместьях своей жены:

– Урожденной, как вы знаете, Цёге фон Мантейфель.

– Нет, барон! – жестко ответила Екатерина. – Случись война, и я выгоню вас сразу же после того, как мне станет известно об отозвании из Стокгольма графа Разумовского…

Безбородко сказал, что Нолькен ушел в слезах.

– У меня дела похуже, но я ведь еще не рыдаю!

В мае 1788 года невестка поднесла царственной бабке еще одну дочку – Екатерину и потом долго рассказывала придворным дамам, что нет ничего приятнее быть беременной, а роды – это забавное удовольствие, которое постоянно хочется повторять. По случаю прибавления в доме Романовых принц де Линь представлялся цесаревичу Павлу, как официальное лицо при русской ставке, и сообщил, что рад отъехать на войну.

– Кому нужна эта война? Кому нужен Крым и тамошний флот? – Павел стал кричать, что империя разорена, в стране голод, выправка солдат безобразная.

Де Линь, оправдывая Екатерину, заметил, что императрица – женщина и потому не может сама ранжировать солдат, пересчитывать казну и лазать по мачтам.

– Вот именно! – отвечал Павел. – Именно поэтому дрянной русский народ и желает, чтобы им управляли одни лишь женщины. В этом случае удобнее маршировать кое-как, иметь на флоте перегнивший такелаж, а казну грабить еще удобнее…

Но еще раньше де Линя отъехал на войну принц Носсау-Зиген, которому Потемкин доверил гребную флотилию в Днепровском лимане.

– Если цесарцы возьмут Хотин прежде нас, это будет позором для армии Румянцева, который засел у себя в Вишенках, и от него – ни гугу! – говорил светлейший князю Репнину.

– Румянцев состарился, – отвечал Николай Васильевич.

– Состарился – уйди! А вы моложе его, учтите…

Это был намек. Фельдмаршальские жезлы, посверкивая алмазами, призрачно колебались над ставкою Потемкина, и князь Репнин невольно задумался – кто обретет жезл раньше: он или… Суворов? Екатеринославская армия готовилась к походу.

* * *

Здоровье Абдул-Гамида ухудшалось, а султанша Эсмэ переслала цветы и фрукты Булгакову, после чего дальновидный Юсуф-Коджа объявил Булгакова «мусафиром» (гостем) Оттоманской империи. Правда, гостей в тюрьмах не держат, но даже послабление режима для узника говорило о многом… Однако мощный флот Эски-Гасана снова явился в Черном море, а на Балтике адмирал Грейг вывел на рейд свою Средиземноморскую эскадру. Все напряглось в ожидании: что будет?

8. Живой народный поток

Там, где Ингул вливается в Буг, еще не родился город Николаев (Nike i laos), а на верфи уже трудились. Народ, чуткий ко всему новому, добровольно стекался в эти места, и ничто не отпугивало людей – ни близость войны, ни скудость заработка, ни хаос неустроенной жизни. Потемкин навестил верфи еще ранней весной, Прохор Акимович показал ему, что сделано:

– Заложено сразу четыре фрегата. На каждый бухнули по четыре тыщи дубовых бревен. Почитай, целая роща. А ежели эскадру строить? Тогда целые леса под корень валить надо…

Потемкин распорядился: вывозить из Самары дубовые саженцы – для дела, сажать итальянские тополя – для красы.

– Пора закладывать корабли стопушечные, – сказал он. – Мастерам платить пять рублей в месяц, а подмастерьям – по три. Если скажут, что на харч не хватает, отвечать так: разводите свое хозяйство и живите с огородов да садов. Земля жирная, нетраченная, даст много.

Капитан над портом жаловался, что дров нету.

– Дрова – лес! Спалить все можно. Учитесь греться углем каменным. Он и для печек, и для приготовления пищи годен. Завести потребно сад аптекарский. Бани на манир турецких. Вот здесь, – указал светлейший тростью, – должно фонтан пустить. Из него корабли станут брать воду пресную для плаваний. Нужна фабрика для соления мяса матросам. Сейте горох, чечевицу. А чтобы на меня клевет лишних не было, – заключил Потемкин, – я своих крепостных из Белоруссии переселю к вам на житье…

Случайно возникший, город случайно и заселялся. Но уже торговали лавки, винные погребки и трактиры, греки открывали кофейни. В землю были вкопаны высокие мачты с рангоутом и такелажем, как на кораблях. Солдат переучивали в матросов, чтобы по вантам лазали, по реям разбегались. В устье Ингульца заводили литейное производство, дабы переливать негодные пушки, в грохочущих и чадных кузницах ковали цепи и якоря.

– Чует мое сердце, – сказал светлейший, забираясь в карету, – здесь большому и нужному городу быть. Помрачит он славу херсонскую, да и климатом лучше…

И отъехал, явно довольный. По весне Курносов готовил к спуску со стапелей первый фрегат, который ощетинился с бортов 44 пушками. Назвали его «Святым Николаем». Солдаты, став матросами, получили водку и кричали «ура!». Курносов распечатал бутылку с вином, пил в одиночестве. Возле ног корабельного мастера терлась собака, он гладил ее по мягкой шерсти:

– Жаль, что не пьешь ты, Черныш, а то бы помянули хозяйку, вспомнили бы и деточек… Не понять тебе, псина моя, как быстро жизнь пролетает. А что я видел в этой жизни? Да ничего хорошего. Одни доски да мозоли. Может, так и надо, Черныш, чтобы до смерти человеку надрываться?

Камертаб уже не навещала