Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Но я, не скрою, испытал облегчение от ухода Ройтберга. Он и мне пожал руку на прощанье, внимательно всмотрелся и сказал:

– Всего хорошего, штурман. Смотрите, ведите себя как положено.

Да-да, конечно. Я так и веду себя – как положено.

Значит, вышли мы в море без замполита. Ну ничего. Его обязанности, вообще-то, выполнял секретарь парторганизации «щуки» – инженер-механик Круговых.

Мы действовали в Южной Балтике. На подходах к порту Пиллау потопили трехторпедным залпом огромный транспорт, по-видимому вывозивший из Кенигсберга крупную воинскую часть. Кожухов видел в перископ, как транспорт, выбросив столб огня и черного дыма, переломился пополам и за несколько минут затонул.

– Вот и все, – сказал Кожухов и, нажав на кнопку, отправил перископ вниз. – Боцман, ныряй!

Лодка стала погружаться, но тут же было мелководье, я крикнул:

– Десять метров под килем!

Боцман удержал лодку горизонтальными рулями, командир разворачивал ее мористее, но все же «щука» коснулась килем грунта. Тут началось преследование. Глубинные бомбы рвались так близко, что их удары слились в сплошной рев. Мне было страшно. Казалось, лодка не выдержит, и хлынет в отсеки вода…

Выдержала. Крепко была скроена наша «старушка». Недаром «щуки» пользовались безусловным уважением подводников.

Подходило к концу огромное сражение под Кенигсбергом. Шли немецкие конвои с вывозимыми войсками и боевой техникой. Мы потопили еще одно судно – двухтрубный лайнер. Другая лодка из нашей бригады, действовавшая в этом же районе, тоже потопила два транспорта.

9 апреля Кенигсберг был взят, а вскоре и Пиллау, военно-морская база противника. Война шла к победному концу, развертывалось наступление на Берлин. Для усиления обороны Берлина германское командование перебрасывало войска из окруженной курляндской группировки, из района Данцига. Конвои шли с сильным охранением, но многие попадали под удары подводных лодок, торпедных катеров и авиации Балтфлота. В Южной Балтике гремели взрывы торпед и бомб, раскаты артиллерии сотрясали море и небо.

Наша «щука» получила приказ о передислокации. Мы вошли в Померанскую бухту, заняли позицию на подходах к Кольбергу, к Свинемюнде. Тут, западнее крупной банки Штольпе, мы выслеживали конвои противника.

Банка Штольпе – вот она обозначена тонкой ломаной линией на карте. Я помню: отец рассказывал, как подводный минзаг «Ленинец», на котором он совершил поход в сорок втором, тут, у банки Штольпе, четырехторпедным залпом потопил два транспорта. Он видел в перископ, как суда буквально на куски разлетелись («Апофеоз войны!» – выкрикнул отец, и глаза его за очками грозно пылали). Конечно, он написал о походе документальную повесть, она вышла в Военмориздате, – нетолстая книжка, бумага неважная, но написана была здорово, в лучшем стиле отца. Называлась книжка – «Девятьсот миль под водой».

От отца изредка приходили короткие письма. В последнем он сообщил, что вместе с войсками Ленфронта вошел в Курессаре – город на эстонском острове Эзель. Это было минувшей осенью. Где отец теперь, в апреле, я не знал. Я бы не удивился, если б он оказался на подступах к Берлину.

Так вот: к западу от банки Штольпе ночное небо дважды озарялось багровым огнем от взрывов наших торпед, и два транспорта с солдатами Гитлера пошли ко дну.

На обратном пути «щука» была атакована немецкими торпедными катерами и чудом уцелела: Кожухов успел отвернуть от идущих торпед (одна из них прошла чуть не в трех сантиметрах от корпуса лодки) и скомандовал срочное погружение.

Израсходовав весь боезапас, мы 26 апреля возвратились в Хельсинки.

День был на редкость удачным: солнце светило ясно и предвещало хорошую жизнь после войны. Война-то шла к концу: наши штурмовали Берлин!

Мы отмылись в душевых «Иртыша». Пообедали – неизбежные макароны, не приправленные качкой и тревогами, были вкуснее, чем там, западнее банки Штольпе. Только я улегся на свою койку, чтобы предаться законному послеобеденному сну, как в каюту постучался Вася Коронец. Он вел обширную переписку почти со всеми девушками Советского Союза и был не только главным получателем писем у нас на «щуке», но и письмоносцем.

– Вам письмо, товарищ старший лейтенант!

– А-а, спасибо, Вася.

Я сел на койке и раскрыл письмо от Маши.

Вадя!

Я потрясена. Телеграмма от Вали! Он жив! Из какой-то Губахи телеграфирует, что, возможно, в мае будет в Ленинграде. Вадя, я не знаю, не знаю, не знаю, что мне делать…

Глава двадцать первая

Тихая суоми

Ночь взорвалась слепящим огнем.

Долгий грохот… вопль разрываемой стали… кружение черной воды над гибнущей субмариной…

Травников, мощной взрывной волной сброшенный с мостика, оглушенный, попытался ухватиться за нож сетепрорезателя на носу лодки, но тот уходил из рук… погружался… скрылся под водой…

А вода резала холодом. Капковый бушлат держал Травникова на поверхности, но понимал Травников потрясенным сознанием, что долго не продержится. Ну полчаса… Вот и все, япона мать… Поплыл, чтоб водоворот на месте погибшей лодки не поволок его следом за ней… Но плыть-то некуда… разве что к маяку, к этому Утэ чертову… Но разве доплывешь?.. Уже окоченел… почти обледенел…

Почудилось, будто крик раздался. Слух возвращался к Травникову, и все отчетливее он слышал: кто-то кричал. Поплыл в сторону крика.

Сквозь посвист ветра, сквозь плеск черной воды, сквозь безнадежность – отчаянный голос:

– Ау-у-у! Есть кто живой?.. Э-эй, кто плывет?

– Травников! – крикнул Валентин, подплывая. – Это ты, Лукошков?

– Я, товарищ лейтенант! – откликнулся сигнальщик, чья голова в шапке то появлялась, то уходила в воду. – Командира тоже… – Лукошков захлебнулся.

– Что – тоже? – Травников подплыл, схватил его за руку. – Что командир?

– Тоже сбросило с мостика… видел его в воде… меня унесло…

Опять голова сигнальщика ушла в воду.

– Лукошков! – Травников схватил его за воротник бушлата. – Держись, Лукошков!

– Да что ж, – ответил тот, слабо шевеля руками. – Капóк держит…

Капковые бушлаты – стеганые куртки из прочной ткани, с подкладкой из волокон тропического растения, – и верно, держали их на воде. Но дышать становилось все труднее, холод вползал в тело и в душу.

– Где ты видел командира? В какой стороне? – Травников еле ворочал языком.

– Там… – Лукошков неуверенно повел рукой.

Поплыли в ту сторону. Но силы убывали. Волны качали вверх-вниз, вверх-вниз. Не было уже сил. Вверх-вниз…

– Товарищ лейтенант… разрешите поцеловать… перед смертью…

Холодные губы к холодным губам – поцеловались.

«Вот и все. Кончен бал. Кажется, я засыпаю, – медленно думал Травников, качаясь на волнах. – Замерзаю, засыпаю… вот и хорошо… перестану мерзнуть…»

Вспышка белого света ударила по глазам… по нервам…

– Подводная лодка! – сдавленный голос Лукошкова.

Травников перевернулся со спины на живот. Распластавшись, посмотрел на нечто черное, большое, приближающееся. Оттуда бил прожектор – его луч прошелся по зубцам волн, по двум головам на воде – прошелся и вернулся, задрожал, остановился – кто-то