Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

А когда раскрыл глаза, то увидел черную рубку подводной лодки – она и вглядывалась в ночь нестерпимым прожектором. И медленно приближалась. Видимо, по инерции: не слышно рокота электромоторов. Теперь были видны на верхней палубе несколько темных фигур. Они протянули багры. Травников сделал попытку отплыть, но сил-то не было. Багор вцепился в его куртку и потащил, чьи-то руки вытянули на палубу лодки. Лукошкова тоже вытащили из воды.

– Вы кто? – крикнул Лукошков темным фигурам.

Тут же, получив удар кулаком в зубы, он простонал и умолк.

Их обоих спустили по крутому трапу в отсек и, мокрых, продрогших, бросили на железный настил. Слышалась чужая речь – нет, не немецкая. «Финны, – подумал Травников. – Значит, финская лодка нас потопила… попал я к финнам в плен… Япона мать…»

Ходили по отсеку подводники в черных комбинезонах и картузах.

Взревели дизеля. Куда направилась финская лодка? Что еще предстоит увидеть? С этой грустной мыслью Травников закрыл глаза.

Вдруг оборвался дизельный гул. С мостика что-то крикнули, из центрального отсека ответили. Голоса, голоса, чужая речь – что-то происходило.

Через полчаса сверху, с мостика, спустили человека без шапки, в капковом бушлате, – как показалось Травникову, безжизненного. Бросили на палубу отсека. С него стекала вода, мокрые черные волосы прилипли ко лбу. Один из финнов, нагнувшись, снял с его груди, стащил через голову бинокль, висевший на ремешке.

Травников подполз к безжизненному телу, потеребил за плечо, тихо позвал:

– Товарищ командир… Михаил Антоныч!..

Командир «эски» Сергеев приоткрыл затуманенные глаза, хрипло вздохнул, пробормотал чуть слышно:

– Травни… где мы?.. На том све?..

Мариехамн – главный город Аландских островов, куда пришла финская подводная лодка, – в памяти Травникова не остался. Вот только белые домики под красными островерхими крышами видел он, когда их, взятых в плен, везли из гавани куда-то. А может, приснились ему белые домики. Единственной реальностью был кашель. Дикий кашель разрывал Травникову грудь. И невозможность согреться. Жизнь в полусне души, в мучительных содроганиях тела. Узкая комната без окон, да и не комната, а подвал, что ли. Пожилой солдат приносил еду – хлеб и миску водянистого супа, вечером еще и кружку напитка, отдаленно напоминающего кофе. Скорчившись на топчане под жидким одеялом после очередного приступа кашля, Травников думал: «Загибаюсь… погибаю, мама… а ты, Маша, как же ты… не забывай…»

Сколько дней и ночей прошло тут – он не знал, потерял счет. Не меньше недели, наверное. Вдруг вместе с солдатом вошла в камеру женщина, тоже пожилая, тоже в армейской одежде, в хаки. И поставила на табурет миску молока. Сделала Травникову приглашающий жест – пей, мол. Травников взял миску, отпил. Вот же чудо – теплое молоко!

– Спасибо, – пробормотал он.

Женщина смотрела сурово. Ни слова не сказав, вышла вслед за солдатом.

Теплое молоко – глоток за глотком – вливало жизнь в умирающее тело. Допив до конца, Травников, ладонью вытирая губы, сказал себе решительно: «Буду жить!»

И вот же продолжение чуда: кашель пошел на убыль.

Ранним утром его разбудили, вывели во двор (было еще темно, моросил дождь) и посадили в крытый грузовичок. А там сидела неподвижно и, похоже, дремала темная фигура. Вдруг она зашевелилась, Травников услышал знакомый голос:

– Товарищ лейтенант? Это вы?

– Да! Привет, Лукошков.

Обрадованные, что снова оказались вместе, они, трясясь в грузовике, говорили – о том, что не знают, где командир лодки, да и жив ли, он ведь был полумертвый, когда из воды вытащили. Жаловался Лукошков, что от голода и холода все болит, особенно спина, позвоночник согнуло, без боли не разгибается, а у него и раньше, до службы, болел хребет, оттого что он с лошади упал, когда однажды колхозных лошадей в ночное гнали.

Еще не рассвело, когда приехали в гавань. Но можно было различить стоящие у пирсов суда – качались их мачты, тут и там рокотали моторы. В трюм небольшого судна, похожего на наши буксиры, втолкнули Травникова и Лукошкова. Сверху доносились голоса, топот ног. Потом за переборкой застучал, набирая обороты, двигатель. Ну и усилившаяся качка подтвердила, что вышли в море. Валентин и Лукошков растянулись на соломе, устилавшей палубу. Впервые за дни плена им было тепло: согревала переборка, за которой работала машина.

Но долго, долгие часы, не приносили еду. Да и пить очень хотелось. «Вот же гады!» – бормотал Лукошков. Наконец приоткрылся люк, сверху солдат свистнул. Поднявшись по невысокому трапу, Валентин принял из его рук две миски с каким-то варевом, а потом чайник с горячей водой. Спросил по-немецки:

– Wohin gehen wir?[9]

Солдат, поняв вопрос, хмуро бросил:

– Турку.

И с грохотом задвинул лючину.

В тюрьме на окраине города Турку продержали несколько суток. Травникова водили на допрос. Лысоватый финн, в штатском, но с военной выправкой, оглядел его сквозь очки и, не предложив сесть, спросил на приличном русском:

– Вы есть офицер подводной лодки?

– Был, – сказал Травников.

– Так. Сколько ваших лодок сейчас в действии в море?

– Я военный человек и нахожусь под присягой. Поэтому не могу ответить на ваш вопрос.

– Вы есть не под присягой, а в плену. Отвечайте.

– Не могу, – повторил Травников.

– Не можете. – Финн смотрел на него без злости, но холодно. – Так. Вам будет барак не офицеров.

Надзиратель повел Травникова в камеру. Шли длинным коридором, тут приступ кашля остановил Травникова. Он согнулся, прижав руки к содрогающейся груди.

Вдруг услышал:

– Валентин Ефимыч, что с тобой?

Вскинул взгляд на Сергеева, которого вели навстречу – тоже, наверное, на допрос. Он, Сергеев, оброс черной бородкой и заметно похудел, китель на нем висел, как на вешалке, – но был жив! Он остановился, подойдя к Травникову. Надзиратель, который вел его, что-то гаркнул по-фински и подтолкнул в спину, но все же они успели перекинуться несколькими словами. Сергеев сказал, что на него сильно давят и даже грозятся увезти в Германию.

– Держитесь, ребята! – крикнул он, уводимый надзирателем.

– И вы, Михал Антоныч, держитесь! – прокричал сквозь кашель Травников.

Ясные ночи над Кеми были полны звезд. Травников, выйдя из барака, по дороге в дощатый гальюн останавливался и задирал голову. Большая Медведица пылала во всю свою звездную мощь и знать ничего не хотела о непотребствах, творящихся на мелком, вообще-то, космическом островке по имени Земля. От ее ковша Травников вел линию к Малой Медведице и упирался взглядом в Полярную звезду – невзрачную, неяркую, но как бы исполненную чувства собственного достоинства: ну как же – маячок, указывающий на север.

«Север, север… Ухожу все дальше на север, – думал Травников, задрав к звездам голову. – Все дальше от тебя, дорогая… К северу от Турку, в тюремном лагере Пори, от голода, от пеллагры ежедневно умирали пленные. Было голодно: