Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

Выйдя из мечети, Ибн Халдун прошел мимо стены, уцелевшей от Соломонова храма.

Старые длиннобородые иудеи, не поднимая глаз из-под плотных полосатых покрывал, плакали навзрыд, протягивая к стене руки. Прибредшие сюда издалека, может быть из Кастилии или из немецких земель, голосили, вспоминая, сколько поколений из их народа стояло здесь, и ждало откровения, и ждало свершения в ответ на столько молитв и слез.

Бороды их были мокры. Глаз не было видно. Многие стояли перед стеной уже молча, только протягивая к ней руки, натруженные в далеких странах.

Отсюда Ибн Халдун пошел в мечеть Аль-Акса.

Она суровее, чем Куббат-ас-Сахра. Халиф построил ее на четыре года позже. Он построил ее в обветшалой базилике Юстиниана. Придал ей вид куба. Аль-Акса теперь казалась древнее, чем стройная мечеть Омара, но была просторней.

Здесь тоже трепетали незримые крылья легенд. В мерцающем радужном мареве свет лампад озлащал заветные святыни.

День длился среди святынь, преданий, паломников, огоньков свечей и нежных дымков ладана.

Ибн Халдун дошел до христианских храмов. Среди иноверцев он не чувствовал ни отчуждения, ни неприязни. Но они перед Богом стояли с открытыми головами, а ему открыть голову на молитве было бы грехом. Всматривался, сравнивал, вспоминал о больших событиях на заре многих народов.

При входе в какую-то небольшую церковь он увидел два богатых надгробия. Могилы крестоносцев. Двух братьев. Двух королей иерусалимских – Готфрида Бульонского и Болдуина Первого.

Он вглядывался в гербы на королевских щитах: на первый взгляд одинаковые, они утверждали единое происхождение братьев. Но, приметив различия, Ибн Халдун попытался их понять: в Андалусии и у короля Педро он узнал рыцарскую геральдику. Вдруг вспомнилась тамга Тимура, отчеканенная на пайцзе, – пирамидка из трех колец, не герб, а тавро. Клеймить скот!

Во все эти дни нарастало раздражение против того, что было и что он покинул в Дамаске.

Вглядываясь, вдумываясь, шел Ибн Халдун среди реликвий минувшей жизни. Как тень, следовал черный Нух.

Они бродили среди взволнованных, растроганных людей, и никто тут не кичился своей верой, но никто и не отрекался от нее. Различие вер не разобщало иерусалимлян.

– А вот доскакали б досюда степняки!.. – сказал Нух.

Ибн Халдуна давно удивляла способность Нуха понимать его мысли.

– Степняки?

– Да, если б доскакали…

– Что могли бы сюда принести завоеватели, кроме своей жестокости да силы для разрушения? Чему бы могли учить? Что сумели бы показать, кроме злобы? Ничего у них нет для созидания.

– И я о том же.

– Я так тебя и понял.

Здесь от времен Адама век за веком – как страница за страницей в Книге Бытия. Новая страница – продолжение предшествующей. А что сюда вписали бы завоеватели, случись им доскакать?..

– В Дамаске мы видели, господин, что делает завоеватель, ворвавшись в город. Цену золоту знают, а цену работе, чтоб из золота сделать вещь, не знают.

– Ты приметлив, Нух.

Похвала порадовала Нуха, он даже приостановился.

Здесь Ибн Халдун отпустил его готовить ужин. Нух сказал, прежде чем уйти:

– О господин, здесь у арабов обычай – моют ноги перед едой.

– Пророк Мухаммед тоже держался этого. Это еще от давних времен.

– Не ногами же едят!

– Но босыми садятся за трапезу.

На этом они расстались. Нух поспешил в хан, историк опять пошел бродить.

В памяти сменялось одно другим, о чем читал или слышал. День, полный воспоминаний о давних событиях.

Вернулся в Аль-Акса.

Спустился в обширное подземелье, дивясь могучим сводам, нависавшим над богомольцами, при горящих светильниках становившимися на третью молитву.

Когда уже перед вечером он возвращался в хан, его встретил встревоженный Нух.

– О господин!

– Что ты, Нух?

– Прибыл человек из каравана.

– Откуда?

– От Бостана бен Достана.

Ибн Халдун испуганно остановился.

– А что там?

– Он говорит, прибежал к вам, а мне ничего не говорит.

– Пойдем скорее.

Ибн Халдун шел по неровному проулку, где легко оступиться между канав и выбоин. Нух, не отставая, что-то рассказывал. В его слова Ибн Халдун не вслушивался, охваченный беспокойством и опасениями.

Но какое-то слово уловил и удивился:

– Что? Что?

– …мамлюки. Собеседники султана. Которых вы вырвали из когтей хромого злодея, ушли.

– Куда?

– Никому не сказавшись. Утром вернулись в хан со здешним караванщиком. Собрались, завьючили верблюдов и пошли. На Каир.

– Не попрощались…

– Тайком. Тишком.

– Зачем бы так?

– Поспешают. Поспешают.

– Чтоб раньше меня припасть к стопам султана!

В нем ожил закоренелый царедворец со всеми тревогами, коварствами, происками, без чего не устоишь ни у одного владыки, без чего жизнь при дворе не сладится.

– Чтоб прежде меня, Нух!..

– Я тогда был при вас, ничего этого не видел. Наши люди ничего из вашего им не дали.

– А они?

– Попытались было. Кое-что приглядели взять с собой. Нет, не дали ни одного вашего вьюка.

– Ладили б свое довезти. У них тоже немало…

– А вот мамлюкские вояки из стражей, которых Хромец вам прислал, не пошли. Остались. И нубиец с ними. Ждут вас. Боятся, не прогнали б вы их…

У ворот постоялого двора сидел, ожидая, мальчик Иса, приемыш караванщика Ганимада.

– Ты зачем пришел?

– О господин, много надо сказать.

– Встань и скажи.

– Была погоня. Прискакали ночью в тот хан, где я лежал. Отец оставил меня: я болел. Лихорадка. Дрожал, не спал, потел, ждал, чтобы она прошла. Лежу. Стук. Крики: «Открывай. От повелителя!..» Я притаился. Привратник открыл. «Где караван?» – «Какой такой?» – «Тот, из Дамаска». – «Давно ушел». – «Куда?» – «А может, в Иерусалим, а может, в Александрию, я вслед не смотрел». Они еще кричали, топали, грозились. А хозяин им: «Зачем их задерживать, когда они показали пайцзу?» Тут воины оробели, что не догнали. Как звери, остервенели, хлещут лошадей, поскакали назад. На том и конец: не догнали. Они назад в Дамаск, а я, как велел отец, к вам. Сказать: «Не догнали!»

Ибн Халдун пробормотал молитву. Вытер ладонью лицо. С улыбкой посмотрел в лицо мальчику.

– Теперь придется тебе со мной идти в Каир.

– Так и отец велел.

– Ловок он!

– Еще бы! – с достоинством, с гордостью за Ганимада согласился его приемыш: опытный караванвожатый увел караван по каким-то боковым тропам. Дело сделано.

Словно за все его молитвы, раскаяния и покаяния ниспослано ему вознаграждение – эта добрая весть: письмо дойдет.

– И еще: отец велел вам отдать. Когда воины прискакали, я ее во рту спрятал. Вот она.

Мальчик достал и отдал Ибн Халдуну ту щербатую пайцзу с трещинкой, словно к ней прилип волосок.

Мальчик договорил:

– Отец сказал: незачем ей гулять по дорогам арабов.

Ибн Халдун вдоль трещинки разломил ее, подержал на ладони, подкидывая обе половинки, и бросил на иерусалимский двор под мозолистые ноги