Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

с прислужниками, попятились и лекари, не званные к повелителю. От такой неожиданности китаец вскинул седые редкие брови, оскалился от зависти и обиды, но отступил со всеми. Повинуясь крепким рукам барласов, многие полубоком, дабы не оступиться, они удалялись от юрты, куда и не входили.

– Меньшая госпожа нездорова, – сказал Тимур.

– Где болит? – спросил белобородый Мулла Джалал-аддин, прославленный своим уменьем по всему Мавераннахру.

– Задумывается. Это значит – тоска.

– Можно помочь! – решил Мулла Джалал-аддин.

– А чем?

– Приготовим отвар.

– Не то. Такой тоске есть верное средство.

– Научи, великий государь.

– Я и научу. Надо ей место переменить. Тут горы. Дышать тяжело. Ей надо в степь поехать. Сходите к ней, побеседуйте, скажите ей: надо, мол, в степь поехать. Да постращайте: сейчас если не лечить, по лицу, мол, пятна пойдут. А то и чирьи. Понял?

– Еще бы, великий государь!

– Идите.

Лекари заторопились к меньшой госпоже.

Издали их заметив, китаец решил: сейчас, когда те двое еще на пути от юрты повелителя к юрте меньшой госпожи, когда захворавшую они еще не увидели, не осмотрели, природа недуга и снадобье от него уже им известны. Но от этой догадки ярость не приутихла. Лекарь задумался: если Тимур не доверяет ему лечение одной из многих жен, почему к себе допускает его при недуге? Если ж только отныне перестал ему доверять – отчего? Оскорбленный, озлобленный, озадаченный, он побрел к своей юрте, где прислужник уже разбирал сверток хитрейших, всемогущих китайских снадобий.

Мамки, вернувшиеся к Тукель-ханым, едва Тимур ушел из ее юрты, только отодвинулись в сторону, когда пришли лекари.

С приветливой, ободряющей улыбкой старый Мулла Джалал-аддин опустился на колени перед Тукель-ханым, сидевшей под одеялами.

Табиб взял обе ее руки двумя руками и вслушался в движение крови, которое он один мог понять.

Он повернулся к чернобородому Мулле Изаддину:

– Послушайте-ка и вы… Как?

Мулла Изаддин тоже, держа ее запястья в сухих ладонях, закрыл глаза и вслушался.

Мамки, почти не дыша, приглядывались к этому таинству.

Изаддин негромко, значительно сказал Мулле Джалал-аддину:

– Слабовато.

– Надо усилить.

Джалал-аддин опустил ее руки, и Тукель-ханым быстро запрятала их под одеяло, пугливо вслушиваясь, всматриваясь в действия лекарей. Она начинала верить, что ей грозит опасность, какой она и не ждала. Никак не думала, что болеет.

Мулла Джалал-аддин долго смотрел на свои ладони, словно на них отпечатался след ее рук. Наконец, не смея смотреть ей в испуганное лицо, сказал:

– Бывает, от малого огонька загорится, горит, разгорится, разбушуется великий пожар. Уж вся степь в огне. Юрты горят, стада горят. Дым все небо застит. Солнце меркнет. Люди задыхаются. Горит, горит. Кругом выгорит, только зола кругом да черным-черно. Где была жизнь, голая земля.

Мамки зашептались между собой. Тукель-ханым молчала, побледнев.

– А начинается с малого огонька. Можно ладонью прихлопнуть. Так, бывает, и слава человека: с маленького огонька, а потом не то что на всю степь, а уж и на всю вселенную… Так и болезнь в человеке. Сперва не видно. Сам ее не чуешь. Случается тоска? Скука набегает? Случается?

Тукель-ханым робко подтвердила:

– Случается.

– Это я и понял. С этого и начинается.

Одна из мамок, самая неповоротливая, но и самая почтенная среди них, громко сказала, будто и не лекарю, а другой мамке:

– Еще б не тоска: четыре уж года в замужестве, а дети где? А ей детей надо! Как есть дети, ей не до тоски…

Лекарь прислушался. Сказано это ему, а будто другой мамке.

Тукель-ханым посмотрела на нее и опустила глаза.

Мамка не унималась – не всегда удается высказать свои тревоги. Эта мамка доводилась младшей госпоже теткой. Была вдовой сестрой ее отца, покойного хана Хызр-ходжи.

– Ей бы средство, чтоб дитя зародилось. С дитем скучать некогда.

Слушая ее, сочувствуя, лекарь кивал:

– Вот-вот! А в ней печень горит. Ей сила нужна. Ей отсюда поскорей уехать куда-нибудь. В степь ей надо. А не то печень разгорится, по лицу темные пятна пойдут. Чирьи вылупятся по всему телу. В степь ей, в степь. На вольный дух.

– Да отсюда как ей выбраться? Кто ж дозволит?

– А без того никак. Можно кровь пустить. Отвар дать. Это можно. Да ведь как пожар разгорится, на огонь не дуют, матушка.

– А уж он горит?

Лекарь, опустив голову, развел руками.

Лекари ушли. Тукель-ханым осталась, испуганная:

«А ведь верно: который уж день печень ноет».

Хотя Тукель-ханым не знала, где у нее эта печень, но ныть – что-то ныло.

Днем снова пришел Тимур.

Сокрушенно сказал:

– Лекарь говорит: тебе в степь надо. На вольный ветер. А?

– И мне так говорил!

– Он знает свое дело. Зачем болеть? В степь так в степь. Болеть не надо. Съезди в свои места на побывку. По отцу поминки справь. С братьями свидишься. Родню проведаешь. Подарки им отвезешь. Съездишь с честью. С почетом. С почтенными провожатыми. С крепкой охраной, чтоб нигде ничего не приключилось. Путь немал…

Он еще долго говорил с ней, заверял: здесь она бы ему нужна, да ведь надо от хвори отвязаться. А если пятна пойдут? Завистники возрадуются: красота от пятен тускнеет!

Не глядя на нее, покачал головой:

– А завистники водятся у каждого человека. Как блохи у собаки. Тем и рады, что в чужой шерсти копошатся. У каждого человека!

Тукель-ханым посомневалась:

– Это, может, за то мне, что детей не рожаю?

Он-то знал, почему не рожает. Отвернулся. Опустил глаза.

Но, все так же отворотясь, отвечал:

– Лекарь говорит: поживешь в отчей степи, окрепнешь. Немочи пройдут. Дети будут. Тоска заглохнет.

Вздохнул:

– Я тебя не неволю. А поехать надо. Надо!

Заметив, что она стоит и молчит, тоже отвернувшись от его взгляда, ему в ее облике почудился укор.

Встал. Помолчал, топчась на месте, виновато потупившись. Наконец, так и не взглянув ей в лицо, повторил:

– Аллах милостив. Будет его воля, будут и дети.

Пошел было. Остановился:

– Не в детях суть. А как уйду в поход, ты в обозе останешься. Одна со всеми. Совсем одна, без меня. В своей степи тебе небось лучше быть, чем со всеми в обозе, в огруке. А вернусь – пришлю за тобой. Ты не думай, не бойся: в дорогу так тебя соберу, так провожу – они все тут тебе позавидуют, когда поедешь!

– Позавидуют? Навряд ли: скажут, отсылаешь.

– Вот увидишь, позавидуют! Я тебя сам провожу до большой дороги. Сам! Когда жену отсылают, кто ж ее провожает?

– Когда б так, тогда можно. Тогда, может, и позавидуют.

– Вот увидишь!

– Да куда ж денешься, когда болезнь признали… Поеду.

Днем он позвал к себе старого соратника Худайдаду.

Соратник подъехал на буланой лошадке. Невзглядная, мелковатая, но вся собрана в комок, задние ноги длинны, копытца невелики, как у мула. Шея широка, а маленькую