Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Короля! Она заплатит за его войну, но он сам, может быть, сунет руку именно в этот мешок и вытащит именно ее, выбрав из остальных. И может быть – всего лишь может быть! – он станет носить ее в нагрудном кармане, где она будет слушать все разговоры при дворе, а когда королю понадобится наставление, он достанет ее и потрет кончиками пальцев. И вскоре она станет ему путеводной звездой во всем.

Но ее фантазии прерывают крики, и какая-то темная жидкость заливает ее мешок. Это люди, положившиеся на волю случая бедняки, они не обладают силой и мудростью ее короля, и они крадут ее. Она в ярости глядит на них, но не может остановить, однако она уверена: король отомстит. Нужно только подождать.

В портовом городе ее меняют на стакан вина – итальянского, как заверяет хозяин таверны. Здесь она видит разнообразных мужчин, но ни один из них не так сладкоречив и мудр, как ее король. Один даже плюет на нее, чтобы она заблестела. Другой трет ее о такую часть своего тела, к которой она хотела бы никогда не прикасаться. Третий кусает ее, уверенный, что она фальшивая. Она-то!

Она переходит из одних грязных рук в другие. Какой-то мальчишка закалывает друга и вынимает ее из еще теплых пальцев, чтобы накормить умирающую сестру, но неизвестный старик вырывает ее из рук мальчика и удирает. Монета истерлась от постоянного и небрежного обращения. Никто о ней не заботился. Никто не носил ее у сердца. Ее так часто трогали незнакомые люди, мечтавшие об удаче, что лик короля на ее лице уже едва различим.

Как-то в морозный день крестьянин отнес ее в мастерскую, и вот на ней снова красуются королевские черты. Она осмеливается надеяться. Ее желания стали скромнее. Ей всего лишь хочется другой жизни, простой и легкой, где ее почти не пользуют; но крестьянин отдает ее торговцу шерстью, и ее охватывает знакомый мучительный ужас, и потом торговец шерстью обменивает ее, а также многих таких же, как она, на кошель венецианских дукатов. Человек, который теперь держит ее в руках, – рыцарь-тамплиер, девственник, банкир. Она ни на что больше не надеется. Она знает, что он будет таким же, как и все остальные, но какое-то время даже симпатизирует ему. Он хотя бы дает ей передышку. Он запирает ее в сундуке под полом. Он записывает ее ценность на бумаге, векселе, который, как ей известно, должен переходить из рук в руки по всей Европе – возможно даже попадая к королям и королевам, – но ее саму никто не трогает, не держит в мошне на поясе, доставая в моменты острой нужды. Нет, вместо этого она лежит в заключении, в темноте, лишенная теплых прикосновений, потому что она сама, по своей металлической сути, слишком ценна, чтобы выпустить ее в мир. Она сводит мужчин с ума. Она превращает детей в убийц. Она разрывает в клочья семьи. И все же она ждет освобождения, потому что обязательно переживет этих существ из плоти и крови, которые ее создали. Она терпелива. Сейчас она полна ярости, и однажды она обрушит эту ярость на своих хрупких создателей.

Июнь, 1289

Утром Альму завернули в саван. Я не смогла на это смотреть. Я отказалась присутствовать на погребении. Слуги умирают каждый год, но никогда обо мне больше не будет заботиться женщина столь же преданная и пылкая. Мой старый ангел покинул меня.

Теперь же я не могу успокоиться. Жду возвращения своего охранника, Феликса, он отправился выбивать долги. Он знает толк в насилии. Сегодня он отрежет кончик пальца у ремесленника-ювелира, и на следующей неделе тот найдет достаточно монет, чтобы расплатиться со мной. Другой такой боец просто от души хлебнул бы медовухи и зарезал должника, оставив банкира ни с чем, да еще и с судебным иском от вдовы.

Я стою у задней двери и смотрю на мамин сад. Я не ухаживаю за ним, как полагается: все заполонила мята, кусты разрослись, дорожка полна сорняков. За черной рекой – только серые здания и белое небо. Я могла бы целыми днями гулять по лугу, собирать цветы сердечника, иссопа и бузины, складывать их в корзинку, а потом останавливаться и слушать песню реки, в которой звучат ее чаяния о море. Я могла бы дождаться, когда солнце сядет за лес, и только потом отправиться домой. Я могла бы раствориться в пейзаже, но вместо этого остаюсь в городе, превращаясь в нечто бестелесное и нереальное. Там, где я должна разговаривать – и быть – как можно тише.

На берегу Нора я снимаю обувь, зарываюсь босыми пальцами в полосу прибоя, закрываю глаза и делаю три глубоких глотка бурого речного воздуха. Мимо проходит баржа, рыбак машет мне макрелью, но я отрицательно качаю головой. У меня есть поставщик рыбы. Другой не нужен. Вода громко шумит. Я чувствую, как покалывает кожу под шелковой туникой, и мне хочется сорвать ее, швырнуть в воду и самой нырнуть вслед, но я не умею плавать. Я и не училась никогда, а даже если бы училась, все равно не уплыла бы голышом: с постоялого двора за мной следят чужие глаза.

У задней двери Уилл, низко склонившись над землей, разговаривает с котятами. Скоро они начнут брачные игры – брат с сестрой, мать с сыном – отвратительные, как всегда у кошек. Скоро мой муж опять переберется из комнаты на постоялом дворе в свой старый дом, где ему легче дышится и где нет животных. Между нами разлад. Я знаю, что нам обоим было бы проще жить вместе, если бы я не заставляла его спариваться со мной каждый месяц, но прекратить пока не могу. Уиллу шесть лет. Он уже пережил самые опасные зимы в своей жизни, и тем не менее. Тем не менее.

Здесь, у воды, никого кроме меня. В ушах трещит, словно в голове горит костер. Слышу крик Уилла – его оцарапал котенок – и вдруг, совершенно беспричинно, все меняется. Желтый воздух словно сдувает по косогору. Река и рябина видятся мне как будто сквозь янтарь, и я вдруг понимаю, что беременна дочерью. Ни в чем еще я не была так уверена, как в этом. Она гнездится в моем теле высоко, где-то под ребрами, подпирая их, будто вот-вот вырвется и взлетит в небо. Мне тоже хочется раскинуть руки, протянуть их к этому желтому дню и взлететь. При одной мысли о ней я становлюсь легче воздуха. Дочь.