Пылать мне ярко - Молли Эйткен

О недолгих отшельничествах

– Разве не все мы хотели бы оставить своих детей?

– И чтоб нас кормили и поили святые руки?

– Ведет себя так, будто при смерти, а сама просто несколько ночей не спала.

– Я с первой почти не спала. А она не прожила и года.

– Тише, тише, соседушка. Мы знаем, как тебе больно.

– Такие, как Кителер, не поймут.

– Однажды и она поймет.

– Никого эта судьба не минет. Даже богачей.

Май, 1285

Мы с моим мальчиком просыпаемся, его мягкое тельце у меня в объятиях; утреннее омовение в трепещущих тенях рассвета; спуск по лестнице; наблюдение за тем, как его полный чечевицы кулачок снова и снова промахивается, пока не осваивает технику точного попадания рукой в рот; прогулка в саду, где он ползает, ловя жуков, и встает у рябины, опираясь на ствол, падает, плачет, снова поднимается; запечатление его первого поцелуя на моих губах, потом еще одного, и еще; посадка луковиц в землю; умение петь еще до умения говорить; указующий жест на реку, на постоялый двор, на меня – со словами «мое, мое, мое».

Ему два, у него прорезываются последние зубки. Клыки. Самые острые. У него красные отекшие щеки, и они болят. Я втираю ему в десны гвоздичное масло и ночами оставляю в саду натертые фрукты, чтобы он жевал их замерзшую мякоть.

Все утро он сидит в саду, красиво раскладывая листья и пустые раковины улиток. А его отец, который обычно не выходит в сад, как раз решает пройтись и случайно наступает на всю композицию. Конечно, Уилл начинает плакать от досады.

– Ты ему мешаешь! – рявкаю я.

Муж смотрит на меня ласково, но с полным непониманием.

– Не трогай его, – говорю я. – Я собиралась учить его счету, а если ты будешь мешать, он не сможет сосредоточиться.

Муж хмурится.

– Ты его мать. Учить – не твоя задача.

– Ты его не понимаешь. – Я беру Уилла на руки, но он тут же рвется обратно на землю.

– Он очень похож на тебя, – говорит мой супруг, глядя на Уилла, который уже бежит прочь по тропинке.

Он хочет, чтобы мальчик был таким же сухим и холодным, как он сам. Я вижу, что он считает Уилла излишне нежным плаксой.

А вот и Уилл, бежит ко мне – такой, как есть. Шумный, смешливый, приятный каждому встречному. Он радуется, обнаруживая в кувшине с водой заблудившуюся пчелу, и грозит всевозможными карами слугам, когда его пытаются вымыть. На отца он похож только тем, что родился мальчиком, а значит, ему все будет доставаться легко. Ему не придется пробивать себе дорогу, потому что не нужно будет никому ничего доказывать.

– Нет, – говорю я. – Он похож не на меня. Он похож на Роджера.

Губы мужа расслабляются. Его брат – единственный, кого он любит, и если он решит, что его сын больше похож на Роджера, чем на меня, то, возможно, потеплеет к нему. Ребенок должен чувствовать себя в безопасности рядом с отцом. Уильям всегда светлел лицом, когда Роджер делился с ним своими успехами в итальянском и грамматике. Я хочу, чтобы Уилл тоже смотрел на отца и чувствовал, что тот его ценит.

Вот я прижимаюсь щекой ко лбу Уилла, растворяясь в его тепле и мягкости. Я стараюсь всегда быть рядом с ним. Я стараюсь всегда уделять ему внимание. Я не такая, как моя мать. Я с ним, присматриваю, слежу. Он не остается наедине с мужчинами, даже с отцом.

Мой муж гладит Уилла по голове, и Уилл мяукает.

Тот бросает на меня полный недоумения взгляд, и я смеюсь.

– Он еще ребенок, – говорю я. – Он хочет быть диким котом.

– Он мальчик.

– Он мой мальчик.

✣ ✣ ✣

– Ты издаешь животные звуки, – говорит муж.

Он лежит на мне. Я впиваюсь зубами в свое запястье. С тех пор, как я родила Уилла, мой муж дважды входил в меня. В обоих случаях я, к своему стыду, выпрашивала. Он соглашался, но как будто наказывал меня, едва одаряя прикосновением и кончая так быстро, что я не успевала принять положение, в котором получила бы хоть сколько-нибудь удовольствия.

Быть его женой – значит отказать своему животному «я». Это испытание железом и холодом. Он запрещает мне петь в его присутствии и прямо говорит, что лучше бы мне поменьше улыбаться. Он даже молиться запрещает, как будто опасаясь, что мой шепот долетит до Божьих ушей и Господь ответит на мои мольбы; а может, он боится, что я, сплетая пальцы, шепчу в совсем другое ухо. Так что я живу, больше не улыбаясь и не напевая при нем, но жизнь продолжается. Я пою для Уилла. С ним я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь. Он смешит меня.

День за днем я наблюдаю за Уиллом: он весь такой крепкий, подвижный, и меня иногда охватывает страх. Даже самые румяные и ясноглазые крестьянские дети иногда безо всякой причины заболевают, чахнут и обращаются в прах. Мне нужен запасной. Хотя бы один. Чтобы заглушить страх.

На третью ночь у меня все свело от желания, и я потянулась к первому, что попалось под руку, и этот холодный, как всегда, человек, взобрался на меня и приступил к делу. Я стараюсь сдерживать стоны. Я прикусываю кожу, но они вырываются, и я вся вспыхиваю от пронзительного удовольствия. От его пощечины у меня звенит в голове, но я хохочу. Задыхаясь, я выбираюсь из-под него и, напевая, ухожу за ширму омыть тело. Потом я оденусь, отправлюсь к себе в контору, вытяну ноги к очагу и выпью вина. Я усну на скамье в блаженном одиночестве, гадая, зародилась ли во мне новая жизнь.

Сказка о монете

Она рождается в боли и огне, помещенная между половинками болванки, и к жизни ее вызывает удар молота. На ее лице – лик короля. Чеканщик оправляет ее, пока она не станет круглой – или настолько близкой к круглой, насколько способна ее сделать нечувствительная от пива рука. Удовлетворенный, он швыряет ее, еще теплую, в мешок, где она скользит и съезжает по куче своих братьев и сестер, а затем неподвижно, словно заснув, замирает.

Спустя многие дни мешок вместе с другими мешками забрасывают в сундук и грузят на крытую повозку. Лошадь идет по ухабистым дорогам, и монета, ликуя, подпрыгивает и звякает вместе с остальными. Наконец-то она куда-то движется. Наконец-то с ней что-то произойдет. Она знает, что ее ждет величие. Она подслушала, что их везут в казну короля.