Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

Как не спросить?

Спросил.

4

А дальше – понятно.

Оно ведь как в таких случаях?

Слово за словом. В кабаке шум. Ярыга, который с носом, как руль, винца потребовал. Ему в винце отказали, он затих, но Иван случайно увидел: ножичком острым, маленьким, этот пропившийся уже полураздетый ярыга незаметно срезал сзади медные пуговки с простого кафтана, в каком сидел рядом с ним казачий десятник. А вот ведь и продаст, все равно не хватит на выпивку, – пожалел ярыгу Иван. А десятник как раз провел рукой по кафтану. Ткань вроде топырится, а медных пуговок начищенных, веселых, нет. Зато рядом ярыга с большим носом, сильно разделившим его глаза, довольно сжимает пальцы в кулак.

Вот и началось! – весело подумал Иван.

И угадал. Десятник, каким-то своим особенным звериным, наверное, сибирским чутьем правду почувствовал и, почти не оборачиваясь, внезапно поймал за ухо человека с носом-рулем и уже своим, выхваченным из-за пояса ножичком, коротко отхватил ему ухо. Почти по корень. «Вишь, носатый, – сказал обиженно, показывая отрезанное ухо своему приятелю. – Что удумал! Пуговицы красть!»

– Да ты што!.. Да ты што!.. – опоздав, растерялся вор. Одной рукой он зажимал обильно сочившуюся кровью рану, другой протягивал казаку пуговки. – Да вот они, твои пуговки, пошутил я… Пришей пуговицы обратно…

– Ну, тогда и ты пришей! – не оборачиваясь, десятник бросил обидчику отрезанное ухо.

С того и началось.

Первым, как следовало ожидать, пострадал одноухий. Его сразу чем-то ударили, – болезного всегда поучить полезно. Самого Ивана завалили под стол, там и лежал, пока наверху над ним ломали столы и лавки. А хуже всего получилось с десятником: когда стража набежала, он портретом Усатого, строгим государевым портретом, дерзко сорванным со стены, отмахивался от ярыжек, решивших его убить. Понятно, слово государево крикнули. Десятника увели, и спутника его увели, и носатого-одноухого увели, из ранее пьянствовавших кто сам по себе разбежался, а кого вышибли за дверь. А Ивана хозяин пожалел – узнал его. Когда все ушли, попинал сапогом: «Вылазь из-под стола… И с глаз долой!..» И самолично выбил Ивана из кабака, запустив вслед казачьим мешком. Убирайся, мол, и борошнишко свое забирай! Решил, наверное, что мешок принадлежал Ивану.

А у Ивана сил не нашлось.

Как упал, так и лежал на улице.

Тогда хозяин вернулся, сочувственно выгреб из кармана все последние денежки и опять же от доброго сердца телегу нанял: отвезите, мол, болезного в Мокрушину слободу, к домику соломенной вдовы Саплиной.

Ивана и привезли. Вместе с чужим мешком.

И сейчас, после слов вдовы, Ивана ледяным холодком обдало.

Что в том чужом не моем мешке? И где теперь тот казачий десятник?

Глава III

«А веры там никакой…»

1

– Да ты, голубчик, совсем бледный, – изумилась вдова. – Сядь на лавку, сделай милость, не дай Господь, упадешь. – И пожаловалась: – Вот день какой! Сперва кликушу, странницу божью, существо убогое, бьет падучая, теперь ты сильно бледнеешь. – И обернулась к окнам террасы, прислушалась к некоему новому сильному шуму, родившемуся во дворе, даже удивленно прижала ладонь к тому месту на грудях, где билось доброе вдовье сердце: – Кто же так рано изволят быть? – Даже красивым ротиком шевельнула, на коем когда-то сам государь поцелуй сердешный запечатлел.

Иван не успел ответить. По ржанию сытых лошадей, по особенному стуку коляски, вдова сама догадалась:

– Так это ж Кузьма Петрович! Дьяк думный!

Не сказала – брат родной, или как-то еще, а именно так – дьяк думный, и уважительно по батюшке, подчеркнув тем особенное уважение к старшему брату, сама побледнела даже:

– Вдруг привез весточку от маиора? А, Ванюша? Зачем молчишь? Ты ведь знавал Сибирь. Может оттуль донестись какая-то весточка?

– Может, матушка, – кивнул Иван.

А вдова от неожиданной мысли вдруг всплеснула руками:

– Ванюша, голубчик! Ну зачем ездят в Сибирь? Это ж так далеко! Там, наверное, и народов не существует таких, чтобы к ним надобность была ехать. Всякие нехристи, агаряне, язычники. Я слышала, что они все поныне глупы – золота не приемлют, деревянным харям молятся, лепят идолов из глины. Ну зачем туда ехать?

– А земли государевы расширять? Разве ж, матушка, не обязаны мы преуспеть в расширении земель государевых? – довольно мрачно ответил Иван, хотя сердце его наконец дрогнуло – ведь не может так быть, ведь совсем не может так быть, чтобы родная сестра ничем не встретила брата, пусть даже утром! Да поставит она наливку!.. Дожить бы… И несколько веселея от такой мысли, от души пожалел далекого, потерянного в Сибири неукротимого маиора Саплина: его, небось, давно съели дикующие… Не могли не съесть… Пусть маиор и мал ростом, только голодному и от малого откусить всегда найдется…

Вслух, однако, сказал:

– Нынче государь многого хочет, Елизавета Петровна. У него на всё обширный взгляд. Кузьма Петрович говорил, что даже особенное посольство на двух фрегатах посылают на остров Мадагаскар к пиратам. Хотят принять пиратов в русское подданство, пускай наладят торговлю с Индией. – Сам не понимал, что несет: – Может, уплыли уже фрегаты.

– Страсти какие! – испуганно перекрестилась вдова, с жалостью разглядывая Ивана. Она понимала причину его бледности, но не шла навстречу, хотела по доброте преподать Ивану урок. – Ох, да с чем думный дьяк пожаловали? С какой новостью?

Крикнула громко:

– Нюшка! Неси померанцевую!.. И анисовую неси!..

Объяснила, понизив стыдливо голос, будто секрет:

– Кузьма Петрович любит анисовую.

Хотела добавить – как государь, но забоялась.

– И индюшку неси!.. Индюшку взгрей!.. – крикнула. – И неси паштеты, грибки, яблоки моченые!.. Нюшка!.. – Укорила Ивана: – Это ты путаешь девку. Она смеется невпопад, и в голове одни глупости… – И заговорила, заговорила, руки прижимая к грудям, ясно, без всяких обиняков показывая, что в их разговоре главное: – Вот земли, говоришь, расширять. Да разве мало у нас земель? И в ту сторону лежат, и в эту, и в другую! К соседям под Москву съездить и то, подумай, сколько ден надо! Мыслимо ли иметь такую страну?

– Нельзя не расширять, – уже увереннее возразил Иван. У него даже плечи слегка расправились. – Страна живет, пока расширяется. Посмотрите, сколько указов издано государем в последние годы, и все о Сибири! О прииске новых землиц, о серебряных рудах, о непродаже крепкого винца в ведрах… – Спохватился. – Да и души живые!.. Вы же сами подумайте, матушка Елизавета Петровна, кому-то надо эти души спасать! Ведь пока не было в Сибири веры христианской, никто на всей той огромной земле от сотворения мира не слыхивал гласа псаломского.

Теперь, когда девка Нюшка, глупо хихикая в ладошку, выставила на стол и анисовку, и померанцевую, Ивана внезапно пробило потом. От