Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

отбил у дикующих на Камчатке. Был апонец слаб, сильно заскорбел ногами от недоедания и холодов. Дикующие держали его у себя как полоненника. Индеец, увидев казаков, пал в ноги пятидесятнику, заплакал горюче. Вот-де он есть Денбей, сын Диаса, важный барин из Нагасаки. А Нагасаки, сказал, город апонский, иначе нифонский. А в Апонии царь есть, сказал, звать Кубо-Сама, живет в Ендо, и еще у них есть царь, зовут Дайре-Сама, тот живет в Миаке. Умный оказался апонец, даже книжка при нем была – хитрые знаки на каждой странице, будто птицы лапками наследили…

– Денбей, индеец указанный, плыл на бусе из города Осаки в город Иеддо того же нифонского царства, – объяснил Матвеев государю. – Была нагружена его буса рисом, сарацинским пшеном, водкой рисовой, а еще сахаром и сандаловым деревом. Буря носила бусу по морю несколько недель, вышла из запасов пресная вода, рис варили на водке, камку дорогую пустили на парус, известно, за свой живот ничего не жалко. В тумане пригнало бусу к острову, там в тумане апонцев полонили дикующие. Самого Денбея ранили в руку стрелой, других убили, полотно и железо отобрали. Рис, сарацинское пшено, дикующие попробовали на зуб, не понравилось, выбросили в воду, совсем глупые. Туда же водку вылили, чтобы бочки под рыбу взять. Вот остался Денбей один, всех убили, а буса его, наверное, и сейчас лежит на отмели.

– Ну, врешь! Апонец? – царь взглядом измерил иноземца, как мелкого зверька. Щека от интереса страшно дрогнула, опять прыгнула взад-вперед темная родинка, ощетинились усы. Смотрел на апонца, как кот на хорька, потом спросил сладко: – Сосед, значит?

Приценился к ростику апонца, раздумчиво спросил, уже у Атласова:

– Грозен сосед?

Атласов усмехнулся:

– Мал да сморщен, там все такие. Видя кровь, стенают отчаянно, пагаяро. И заплаканные глаза широким рукавом закрывают. И падают на землю без чувств. Мне бы суденышко, государь, да пару пушек, да зелья порохового, я б ту Апонию за полгода насквозь прошел.

– Ну? Насквозь? – удивился царь, но поверил.

– Богат сосед? – переспросил.

– Живут на разных островах, – задумался Атласов. – Возят на продажу сахар да рис, платья шелковые, лаковую посуду. Везут золото.

– Врешь!

– Да ей-богу! – Атласов размашисто перекрестился. – Апонское золото, оно в пластинках. А на пластинках всякие значки. Как в книгах. Денбей говорит, у него на бусе было два ящика золотых пластинок.

– Где ж они?

– Дикующие отобрали.

– Дикующим они зачем?

– Малым детям отдают. Для игрушек.

– А путь? Как лежит путь в Апонию? Далеко?

Атласов усмехнулся:

– От Москвы, может, далеко.

Царь перебил гневно:

– Думай, дурак! И Сибирь – мои земли!

– Воистину так.

– Пушки дам, людей дам, отобьешь острова, возьмешь золото?

– Возьму, – быстро ответил Атласов. – С мыса Лопатка видел в море острова. Они гористы, в дымке лежат. Наверное, Апония за островами.

– Что за Лопатка?

– А нос камчатский. С него в ясную погоду далеко видно. Но те острова еще не Апония. Апония дальше. Может, три перехода.

– И золото есть? – повторил государь Петр Алексеевич, раздувая усы, въедливо рассматривая апонца.

– Говорят, много.

– Государь!.. – вдруг плачуще упал в ноги апонец, запричитал по-русски: – Вели отпустить домой!..

Улыбка слетела с круглого лица царя.

Долго смотрел на распростершегося у его ног маленького человечка, потом сказал, отворачиваясь:

– Ишь, научился…

И приказал:

– Окрестить апонца. Пусть научит своему языку трех-четырех наших русских робят. Тогда отпустим.

А на Волотьку глянул с одобрением.

Преодолев смущение, Атласов отвечал царю смело, часто по давней привычке вставлял в разговор нерусское слово «пагаяро». Потом в Сибирском приказе все сказанное еще раз повторил, только уже подробнее. Государь милостиво отпустил пятидесятника, позволил вернуться в Якуцк уже головой казачьим – со всеми правами, и Волотька на радостях не сдержался. Душа пела, силы играли. А край ведь огромный, пустой, людей мало, кураж над зверем не выкажешь. А у Волотьки было теперь право – получить в Сибири за счет правительства товаров разных на сто рублей в награду за присоединение Камчатки к России. Чем тащить товары на себе по всей Сибири, лучше было взять ближе к месту.

На Верхней Тунгуске встретили судно богатого купца Логина Добрынина.

«А ну, перегружай к нам товары!»

«Не буду. Это мои товары!»

«Ах, твои!»

Свистнули люди Атласова, по-разбойничьему прыгнули на судно, побросали людей в воду. Все товары забрали вместе с судном. Из купеческих людей повезло только Фролу Есихину. Он, брошенный за борт, волею Провидения жив остался. Добравшись до Якуцка, пошел к воеводе Дорофею Афанасьевичу Трауернихту, бритому недоброму немцу. Дорофей Афанасьевич, дождавшись разбойников, посадил всех в железы, а сам новоприбылый казачий голова был пытан и брошен в тюрьму. Тогда же на Камчатку вместо Атласова отправили прикащиком Зиновьева – из казаков.

Лучше бы сидел Волотька в железах, подумал Матвеев печально. Из железа вытащить можно, из могилы не вытащишь. А Волотька нет, он все время рвался на Камчатку, любил силу, богатство, волю, – а где же делают богатство, где проявляют силу, как не в новых краях? Когда наконец в седьмом году, по прощению вновь отправили Атласова на Камчатку, он там не пожил много. Зарезали Волотьку собственные казаки…

А в семьсот втором, в январе, в царском селе Преображенском кто мог угадать, какая у кого судьба впереди? Кто вообще в мире может это знать – у кого что впереди? Государю Петру Алексеевичу Атласов понравился, государь смеялся, слушая рассказы пятидесятника, жадно задавал вопросы. Рыба породистая, на семгу похожа, идет нереститься, а в море не возвращается? Да почему?.. Соболь на Камчатке плох, тепло ему на Камчатке? Да почему?.. Может, хлеб сажать можно на Камчатке, раз там не знают хлеба?.. Ну, и все такое… Раздраженно дергалась царская щека: вот как велика собственная страна, никогда ее самолично не объедешь, не оглядишь!

Дергалась щека царя: море!

С Камчатки, наверное, можно пройти на Ламу, а с Ламы прямой путь в Китай. И с Камчатки же, наверное, нужно приискивать путь в Апонию. А то и в Индию. А то и в другие страны. Захлебывался от нетерпения: дальше что?..

Но об этом и Атласов сказать не мог.

Прощаясь, государь спросил:

– А вера? Есть на Камчатке вера?

– Нет веры там никакой. Одне шаманы.

4

Пагаяро!

Думный дьяк прислушался к лепету вдовы.

– Ох, Волотька! – лепетала вдова. – Маменька-покойница все спускала Волотьке. Старинного склада был человек. А я боялась Волотьку, по младости лет думала – вдруг укусит! Зубы у него были большие, по краям выщерблены, будто впрямь грызся с кем-то. И пахло от него необычно. Как точно – сказать не могу, но пахло. Может, зверем. И взгляд – чистый дьявол. Я все присматривалась к Волотьке, – может, есть у него и рожки? Только зачем рожки к такой медвежьей силе? Боязно было мне, а вот тянуло