В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

А может, опились белым вином до горячки, изгнав на матёрую землю кормщика, ограбив хозяина кочи, иль купец обещал с оплатою, когда они тащили насаду с солью вверх по Лене, и обманул, сучий потрох? Иль сбесились с досады, что воевода Мусин– Пушкин отнял прибыльный ясак соболями и присвоил себе? Иль сыскался атаманец, имевший связи с Волгой, посуливший помочь Степану Разину вольными людьми, и вот сманил парней, а они, захмелев от речей коновода, запросились на казачье гульбище, где можно возвеселиться, помахать кривой сабелюкой.

Но странно и неподвластно уму, что двое отверженных зимовщиков потянули на кережке огромные медные котлы за пятнадцать вёрст, но оставили на острове серебряные деньги, ради которых двинулись в Сибирь на добровольное страдание. Пораскидали пушнину, ружье, бочонок пороха, свинец, пулелейку, пули, сырой свинец, промышленные снасти – сети и невод, меновой товар – сукна, бусы, гвозди, скобы, полукафтанье, шубы, бабьи ухорошки, православные кресты искусной работы с финифтью и драгоценными камнями, компасы и солнечные часы, домашнюю утварь, охотничьи ножи, с которыми обычно помор не разлучался и ночью, ибо на промысле в океане на ледяных островах ошкуй выставлял оконце и выламывал дверь в зимовье, когда оголодает… Хотя серебряные деньги были поделены поровну. На островах Фаддея гидрографы нашли 1353 монеты, а в заливе Симса 1971 монету. Были оставлены на острове боевые стрелы, луки и налучия, зимний сряд. Земля на Матёре была мерзлая, лопаты не брали, а потому гидрологи, сыскивая для науки неожиданный клад, рубили глину, мшаник и гальку топорами и невольно повредили много артефактов небывалого по ценности исторического схрона. Много тут было необъяснимых странностей. Невольно рисуется в воображении трагическая картина достойная пера Шекспира, как покрутчики взбунтовались в преддверии ада и, не желая убивать соплеменников, вывезли на карбасе на матерый берег и оставили там умирать, обрекая на долгие мучения, только снабдив топорами, напарьей, котлами и сковородкой, чтобы кормщик с подкормщиком собрали на скорую руку уже впотемни для зимовки жалкую избёнку… А что случилось с теми сибирскими походниками, кто по Лене и Индигирке грабил кочмары и лодьи, никто нам никогда не расскажет. Конечно, бурлачили на Лене и Индигирке парни закоренелые, на своей шкуре испытавшие лихо на Матке и Груманте, на Шараповых кошках; слабых наивных отроков с тощей куриной шеей, ещё не нюхавших пороха, мать с отцом не отпустили бы от родного порога; это были растущие молодые рыцари из новой казачьей отрасли Ивана Васильевича Грозного, о ком на скифских берегах Ледяного океана никогда не потухали песни и сказы. Если мезенских мальчишек батьки брали уже с двенадцати лет на зимовки на Грумант и Матку, на их глазах погибали зверобои под жестокой лапой ошкуя, при них срывали из морского карбаска в океан ледяное тело погибшего промышленника, то можно из этих картин уже представить натуру помора-казачка, воевавшего огромные земли Востока под шапку московского царя. Это были русские скифы, чей характер ставили Грумант, Матка и ледяные глубины Скифского океана, не имеющего пределов.

Марфа Крюкова, былинщица из Зимней Золотицы, в своём сказании «О Груманте» пела и об этих парнишонках, что с зыбки, качаясь на очепе, уже венчались с достославным Белым морем и грядущей судьбою.

…«Обручев не исключал, что какая-то часть людей из залива Симса добралась до самодинского табора и спаслась, если не перебили её энцы и юкагиры». «Историк Михаил Белов отодвинул экспедицию на 67 лет вперед (1686 г.) и предложил считать найденное становище остатками зимовья Ивана Толстоухова, пропавшего в Арктике в эти же годы».

Голландский географ Николаас Витсен в своей книге «Северная и Восточная Тартария», вышедшей в 1692 году, сообщает, что шесть лет назад вышли из Туруханска вниз по Енисею шестьдесят человек на трёх кочах, под началом дворянина Ивана Толстоухова с намерением обогнуть Ледяной Нос (Таймыр) и выйти к Лене, но больше никто пропавших не видел. Хотя следы зимовок Толстоухова известный путешественник Федор Минин нашел на берегу Пясинского залива и доложил о находке в Петербург в Адмирал-коллегию.

Гидролог Бурылин сделал вывод, что в семнадцатом веке плавать мимо Таймыра было за обыкновение. Он предположил, что три коча вышли из устья Оби с меновым товаром (медные котлы, украшения, серебро), чтобы торговать соболей у якутов, эвенов, юкагиров, но у Таймыра судно омелилось, часть команды, видимо, осталась на островах Фаддея доставать изо льдов коч, иные из команды перешли по льду к заливу Симса, построили зимовьё и стали жить. Для мезенского помора, пожалуй, эта оказия за обыкновение и к ней поморы всегда внутренне готовы, ибо все ходят с Богом в душе; оветными крестами уставлено всё лукоморье Ледяного Океана от Груманта до Табина (мыса Дежнева); безымянными русскими костьми за многие столетья умощено дно арктических морей океана, на месте которых был когда-то неведомый рай. Можно предположить, что много мезенских мужественных зверобоев по смерти живут в раю… И на сотнях, тысячах полярных островов сокрыты в гранитах жальники безвременно усопших молодых мужиков. И только случай помогает наткнуться на потаённые останки. Так на острове Котельном Ново-Сибирского архипелага на северо-западном берегу были обнаружены ветхие останки зимовья, могила, возле лежали копьё и две железные стрелы, нарты с лямками и крест с надписью, которую гидрологи не могли прочесть. Кости неизвестного человека были беспорядочно разбросаны, видимо, хозяевал ошкуй, вырыв тело из ямки, а остатки человечины выскабливали лемминги и песцы.

…В семнадцатом веке, когда вся Россия упала в разор и голод, много гулящего молодого народу, полного сил, подалось в Сибирь. Бежали от удавки, накинутой Алексеем Михайловичем на шею крестьянина, от церковных реформ Никона, от двойных-тройных налогов императора Петра – первого антихриста, скинувшегося под протестантство, сбросившего церковные колокола и нарушившего исторически сложившийся быт русского человека. Петр Первый – человек-миф, сочиненный придворными, человек-легенда, притащенный раболепными людьми в наше время, та самая сказка, в которой, кроме намёка, нет ни слова правды, удивительный тип беззастенчивого царя-деспота, поправшего всё национальное, среди чего, казалось бы, вырос; стоптавшего под ноги совесть, веру и честь, те главнейшие качества натуры, чему из веку было предано русское сердце. Вот съездил ретивый молодец в протестантский запад, попил в таверне тамошнего пива, прельстился кощунами и бесстыдными вольностями, возлюбил вино, гулящих женщин и, вернувшись на родину, стал крушить всё, как пьяный медведь в посудной лавке, – такой его охватил душевный недуг. Вроде бы после опамятовался, спохватился напоследях, но ничего уже не мог поправить; помирать, грешному, пора…

Невольно пришлось вернуться к характеру императора, ибо большего зла, чем Петр Первый, не принес государству ни один русский царь…

Ну