В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

как, братцы мои, раскопать истинную историю, случившуюся триста лет назад, когда мимо её промахнулись все летописи, бывальщины и слухи, и если бы случайно не наткнулись гидрографы с судна «Норд» в 1940 году на раскиданные по одному из островов Фаддея пожитки, так бы этой трагедии никто бы и не знал. «А чего не знаешь, о том не жалеешь», – говорит крестьянская притча. Но тут совпали драматический эпос покорения Ледяного Океана, полузабытая жизнь древних русских поморов, героический подвиг Норденшельда, восславивший шведов, норвегов и датчан, – и страницы былого, легендарного, как бы приподнялись из праха и заявили о себе…

Повторюсь: всякого гулящего и охочего до поживы русского народу кинулось в семнадцатом веке в Сибирь, даже не сотни, а десятки тысяч норовистых, часто непокорных кочующих крестьян. Народная стихия вскипела и пролилась через край. Побежали на Восток, сломя голову, безрассудные казачата, та молодяжка, кому в дымной поморской избе под гнетом отца-матери жизнь хуже горькой редьки; дюжие мужики, что метили в бурлаки, зная, что в Сибири понадобится лешевая сила, чтобы волочить по рекам через перекаты, пороги и каменистые переборы купеческие и государевы барки, баржи, насады, шняки, кочи и лодьи со всяким съестным и шмудочным товаром; нужны плотники, кузнецы, умельцы шить кочи, всякую мелкую речную посуду, без которой на Востоке край, охотники и рыбаки, крестьяне-копорюжники семьями побежали от бесхлебья. Их вдруг оказалось так много, домогающихся воли и простора, богатой земли, что Север и Центральная Россия вполовину обезлюдели, и царь Петр приказал со всей строгостью отлавливать бегунков и под страхом сурового наказания ворачивать в родные деревнюшки, ибо некому стало платить подати и царская казна запустошилась. А тут ещё строительство Петербурга и нового флота просило капиталу, да и народ повымер на тех тяжких работах вчетверо, крестьянская пашенка запустошилась вконец и пришла в полную негодность. Несчастный народ восплакал, просил царя польготить, подождать чуток, дать опериться на новом житье, ибо старое имение полностью захирело, клюнуло носом, да и земля заросла чащинником и нет тех денег, чтобы покрыть дорогу и вернуться на родину, где никто не ждёт, и привести житьишко в порядок. Но Пётр, черствый сердцем, не видел и не слышал русского мужика, презирая его даже за убогий внешний вид, за смиренность, кудлатую бороду и стихийную скрытность натуры, от которой никогда не знаешь чего ждать…

От горестного плача, что выплеснулся по Руси, у кого хочешь голова пойдет кругом, – всеобщие протори и истери, которые нечем покрыть, анархист Никон, как листвяжный пень, водрузился в церкви и похерил тысячелетнюю православную веру времен Андрея Первозванного. И возникла перед взором картина, будто вся Русь кинулась наперегонки незнамо куда; вот и господа побежали в запад по примеру императора, вроде бы питаться науками, а на самом-то деле, покинув имения на волю приказчика и старосты, прожигали присланное золотишко самым шальным образом, и не только вскоре позабыли отечество, но и отказались от родного языка, на котором тысячи лет говорили их предки.

…Были, конечно, средь пришлых покорителей Сибири и любознательные мужики, с пылающим романтическим сердцем, и предприимчивые, готовые разбогатеть на новой хлебной ниве, и государственные люди, пошедшие на Восток, чтобы послужить отечеству и царю-батюшке; проходимцы, сутяги, ловкачи и барышники, кто ржавый «барошный» гвоздь выдадут за чудную дорогую находку: простые бродяги-псаломщики, калики перехожие, прошаки и натуристые разбойники, всегда готовые подобрать всё, что плохо лежит. А тем более, когда нужда заела ленских казаков, жалованья давно не видали, – иль царь зажимал, иль подданный его, якутский воевода Мусин– Пушкин, «схитил» себе под подушку.

И загорячились служивые, вышли из-под власти, подогретые слухами, что на Руси неспокойно и донские мужики плавают за дуваном «к поганым» и на том грабеже весело прожигают жизнь. Вот и на Лене завелись свои охотники «покудесить», пограбить ясачный народишко, купцов и вольных промышленников, кто, обходя законы, прибирают пушнину в свою кошулю, избегая целовальников и таможни.

…Вот пинежанин Герасим Анкудинов повадился зорить чужие кочи, привязался к Дежневу, суля всяких пакостей, стал сбивать Семена Ивановича с места целовальника, пошел наперебой, покушаясь на его почетную должность, и если Дежнев сулил воеводе собрать двести пятьдесят соболей с ясачных, то Герасим Анкудинов пообещал взять ясак на двадцать соболей больше. Начался торг, Дежневу пришлось повышать сбор ещё на тридцать мехов. Целовальник послал в съезжую избу жалобу: дескать, Анкудинова с собою в поход не возьмет, ибо он заведомый вор и разбойник, шалует на путях, грабит проходящих купцов и промышленников, отбирает у них товар. Но эту ябеду воевода Мусин-Пушкин оставил без внимания, ибо ему было выгодно, чтобы казаки старались на государеву казну, а если вздорят меж собою, атаманят, то воеводам от этого спора свычно и доходно, ибо такой порядок ведется в Сибири из веку, и в этих стычках сам Господь стоит где-то осторонь и не протягивает жалостную руку правды…

Анкудинов, которого Дежнев так и не взял в экспедицию через пролив Аниан, всё-таки увязался следом, и его морской коч пошел позади семи судов земляка из Мезенской волости, но был разбит в большом шторме, а команду Анкудинова выбросило на костогор. Дежнев отказался принимать к себе терпящих бедствие, их подобрал холмогорский приказчик Федот Алексеевич Попов… Проливом Аниан мимо легендарного мыса Табин казаки прошли, но попали под очередной заряд ветра-заморозника, паруса схлопнулись от «противняка», кочи потеряли управление, стало крутить в железных воротах пролива, мореходцы, теряя суда и казаков, едва протиснулись в Тихий океан. Кочи раскидало, и не поймешь толком, где Америка с зубатыми эскимосами, а где Азия с чухчами. Коч Анкудинова и Попова разбойный ветер выкинул на Камчатке, где и погибли от цинги выдающиеся груманлане через два года.

Московский купец Усов, собиравший экспедицию Попова из Нижнеколымского острожка дальше на восток в поисках соболя и моржового зуба, не имея от него вестей, подал на приказчика в суд, чтобы тот вернул кабальные потраты в тысячу рублей. Промышленника из Холмогор Федота Алексеева сына Попова, вместе с Семеном Дежневым открывшим пролив Аниан, искали московские власти на Востоке Сибири как беглого преступника. В это время холмогорец Попов умирал с пинежанином Анкудиновым от цинги на северном берегу Камчатки, куда выкинуло их кочу ураганом «борой». Донесения целовальника Дежнева, написанные рукою походного писаря, плесневели в архивах Якутска сто лет, пока-то на них случайно наткнулся питерский немец академик Миллер, лютый враг Ломоносова, доложил о подвиге Дежнева императрице Елизавете Петровне и опубликовал в академических ведомостях как часть научной работы о Сибири. Так для России открылась правда о великих деяниях крестьянина