Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

самую глубь ненасытной гидры, утроба которой уже растет как на дрожжах. Когда солнце поднимется высоко, чудовище изрыгнет на берег тот же вчерашний муравейник, и карусель завертится снова. А он, Макарие, вроде маленькой зверюшки, будет томиться в этом пекле в отчаянной попытке сохранить то, что добыл ночью. Поддерживала его утешительная мысль, что и противники его не лучше. «Вряд ли они намного искуснее меня. Сила их в терпении. В том самом банальном и тупом терпении сома, который, зарывшись в ил, лежит, шевелит своими смешными усами в ожидании какой-нибудь жадной и глупой рыбешки. И не стоит, дорогой мой, заранее продаваться отчаянию. Все мы одинаково устали, а что касается денег, все трое вместе едва ли могут сравниться со мной. А потому, дружище, не поддавайся на фокусы рыжеволосого, лучше сам навостри клыки и грызи, грызи до тех пор, пока не сломаешь последний зуб…»

Речники вокруг стола по-прежнему стояли неподвижно. Их небритые испитые лица являли собой мрачные декорации к этой, как ни странно, еще занятной комедии. То была крайне молчаливая, окаменевшая публика. И только горящие глаза их блуждали по круглой столешнице грубого тесаного стола, следя, точно на корриде, за изнуряющей битвой своих асов с чудаком, который вчера в полдень явился сюда прямо с пляжа и едва не развеял их ореолы. Правда, незнакомец неожиданно сник, и могло показаться, что последний акт не затянется, но они быстро скумекали, что новичок — твердый орешек. «Макарие его зовут», — шепотом сообщали они друг другу, не сводя глаз с его пальцев. Да, это был они, Макарие, давший водникам щедрую пищу для разговоров. Прозовут его Макарие Твердый, Макарие Орешек… И, вновь окрыленный, он пускался во все более смелые и рискованные схватки. Временные потери не слишком его огорчали. Он чувствовал: кризис миновал, это главное на данном этапе игры, которая ему почему-то все больше напоминала давнишнюю детскую забаву — кто перетянет канат. Один конец держит он, другой — трое. Кто первый сдаст? Головы молчали. Иногда одна из них шепотом произносила его имя и снова каменела. Тодору жена послушно принесла еще денег. С ворчанием положила она на стол пачку из пятидесяти новых тысячных банкнот. Может быть, это его зарплата. Может быть, последние деньги. Впрочем, вольному воля. Пусть выходит из игры. Но Тодор думал иначе. Войдя в азарт, он перешел в наступление, бросал и принимал вызов. Да и фартило ему. Рыжий постепенно уходил в тень. Мишко еще держался. Огромный и неповоротливый, он неодолимо напоминал сосунка, каким-то чудом принявшего несуразные размеры. Под толстым слоем сала на его лице трудно было различить какую-нибудь мысль. Лишь временами, когда он пухлыми пальцами хватал с середины стола кипу ассигнаций и придвигал ее к своему брюху, в его заплывших глазках мелькало ликование.

Занятый игрой, постепенно уносившей его богатство, Макарие вдруг подумал о том, какой из себя Тодор. Ну не смешно ли, да и кто поверит, — просидел с человеком несколько часов кряду и ни разу не взглянул ему в лицо. Могло ли бы такое случиться при других, нормальных обстоятельствах? Ведь и за карточным столом нечто подобное едва ли возможно. И вот поди ж ты, случилось. Макарие просто понятия не имел, какой он, Тодор, — молодой или старый, блондин или брюнет, а может, такой же косматый, как спасатель Йон, которому удалось вовремя смыться? На самом деле, он, конечно, изредка взглядывал на Тодора — но то, что он видел, не было человеком, это был всего лишь миг, судорожный рывок, загадка в грохочущем ритме их битвы.

Сейчас он с удивлением заметил, что Тодор еще довольно молод, а с его красивого загорелого продолговатого лица даже в самые напряженные моменты не сходило выражение доброты и благодушия. Макарие вновь почувствовал под собой бездну. За этим благодушием крылась такая сила, какой он доселе еще не встречал. И он сразу понял, как мало у него надежды. «Ему лучше не вставай на пути. Сожрет тебя с потрохами, и при этом даже тень не ляжет на его блаженную ангельскую улыбку…» — уныло подумал он, и на него навалилась вдруг неимоверная усталость. Долгие, нескончаемые часы, проведенные здесь, незаметно подточили его силы, и вот он дошел до точки. «Может быть, Тодор и не совсем такой, — усомнился он, безуспешно пытаясь проверить свое первое впечатление. — Может быть, у меня начинаются галлюцинации? А может, все это мне снится?..» Это и впрямь была отличная идея, единственная спасительная мысль в течение последних часов, за которую он мог ухватиться. «Может быть, мне это снится… Может быть, я во сне теряю тысячные ассигнации, которые одна за другой отрываются от меня и летят в бездонную пропасть. Наконец, откуда у меня столько деньжищ? Это, конечно, не может быть явью. Никогда у меня не было такой уймы денег. Я себя знаю. Если мне не изменяет память, я, Макарие из страхового общества, прирученный, но все еще чурающийся людей волк, проживающий в бесконечно далеком домишке на окраине города и имеющий жену, которая, покрывшись одеялом, спокойно спит на своей кровати, не имея ни малейшего понятия о том, какие ужасные видения преследуют ее супруга…»

Солнце поднялось уже довольно высоко, но у Макарие не хватало духу взглянуть на циферблат своих ручных часов. Под жаркими лучами его деньги таяли, как вешний снег. Он играл, словно заколдованный. Все в нем и вокруг него заскорузло. Его уже ничто не волновало. Вместо него сидел незнакомый человек, равнодушный чужак, который прибрел откуда-то из ночи, принял его обличье и стал спокойно и бездумно наблюдать за всеми этими движениями, своими и чужими, движениями, смысл которых был слишком неважным для того, чтоб хотя бы на секунду задержаться в сознании.

Речники не знали, сколько у него было денег, когда он сел за стол. Они безмолвно, в ритме смешных рекламных манекенов в витрине покачивали головами и, может быть, в душе жалели незнакомца, который уже не в состоянии выйти из непонятной им летаргии и снова хоть одну партию сыграть так умно и смело, как он это делал чуть не до самого рассвета. Где им было знать, что от него уплывают его собственные деньги, те самые, которые он вчера утром, обозлившись, отсчитал на кухне и отправился в город наперекор жене и всему упрямому миру, чьи законы он уж не в силах принимать спокойно. Наконец, и сам Макарие не понимал до конца, насколько далеко углубился он в опасную зону, в ту бездорожную лесную чащу, откуда нет возврата. А когда уж