Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

прочтет в трамвае. Дома ему, конечно, не удастся прочесть ни слова. Дома его ждет утомительное объяснение, долгое и бессмысленное, продолжение той ссоры, которую он прервал вчера своим уходом. «Тысяча чертей, — грустно улыбнулся он. — Почему надо каждый день возвращаться в один и тот же ад?»

И вдруг будто его кто ударил.

Удар был неожиданный, в спину, совершенно непонятный. От изумления у него пресеклось дыхание, а внезапно размякшие пальцы выронили газету — она упала на стол, опрокинув до половины выпитую рюмку. Онемелый, без единой мысли, продолжал он смотреть на раскрытую, теперь влажную страницу газеты. В набранном довольно крупным шрифтом заголовке стояло его имя. Макарие прочел сообщение о собственной смерти.

Было совсем неважно — верить или не верить в это сообщение. Буквы были четкие, нестираемые, точно выбитые в граните. Имя, фамилия, место, где он завершил свою не слишком бурную и богатую событиями жизнь, — все убеждало его в том, что это явь. Для всей планеты, для всех знакомых и незнакомых на ней, он, Макарие, в этот вечер был давно почившим, несуществующим… Утонул в жаркий июльский день так же незаметно, как и жил окруженный тысячами незнакомых купальщиков, которые не могли ему помочь, ибо никто из них и понятия не имел, кто такой Макарие, где находился в тот роковой момент, умел ли плавать и, наконец, что у него был за голос, если он не сумел перекричать гвалт на берегу…

«Если б это случилось с кем-нибудь другим, — подумал он, еще не опомнившись от потрясения, — я бы решил, что мне рассказывают анекдот и от души посмеялся бы над такой нелепицей». Но покойником, чье имя стояло в заглавии газетной статьи, был он сам, и потому вместо смеха на него накатила жуть. «Так вот как это выглядит. Точно так… Только ты уже не можешь прочесть. Это привилегия живых, привилегия всего мира, который ты до сих пор считал своим, пока в один прекрасный день не обнаружилось, что он преспокойно существовал бы, если б ты и вовсе не родился…» Уставившись на свои длинные бледные пальцы на скатерти, Макарие вдруг почувствовал желание схватить со стола эту проклятую газету и изорвать ее на мелкие кусочки. Разумеется, в ту же минуту ему стало ясно, что это ничего не изменит. Сотни тысяч заголовков уже разлетелись в разные стороны, словно подхваченные взрывной волной. И каждый из них назойливо повторяет: он умер.

Все это разыгралось вчера вечером, на пляже, когда гардеробщица собиралась домой. В одной кабинке осталась одежда. Прошел час, хозяин не появлялся. Тогда забили тревогу. Обыскали каждый уголок, сообщили в милицию, а потом, потеряв всякую надежду, обратились к его жене. Удостоверение личности нашли, конечно, в бумажнике. Именно так обстояло дело, ретивый газетчик быстренько состряпал сообщение. Один из тех, у кого хороший нюх на трупы. В конце концов такая у них профессия. Это же, черт побери, жизнь. Жизнь, из которой тебя, родимый, вычеркнули одним небрежным росчерком пера… Вот, к примеру, тот кудрявый Йон Трандафил. С целой командой искал утопленника и даже не задумался, почему его партнер, некий Макарие, пришедший вчера за полдень с пляжа, провел всю ночь в одних плавках. Правда, и сам он мог бы хоть на минутку усомниться в правдоподобии вести, вызвавшей спасателя на службу. Но тогда оба они, и Йон, и Макарие, были далеки от подобных сопоставлений. Факт, что какой-то незнакомец утонул, был для них всего лишь неприятной мелочью, которая на мгновение вторглась в игру и тут же ушла в забвение, ибо не могла пробить броню их равнодушия. Это была хорошо знакомая и без конца повторяющаяся чужая смерть, столь же привычная, как воздух, солнце, или смена дня и ночи, нечто такое, что существует, длится, проходит, но о чем мы почти никогда не думаем всерьез, потому что и невозможно ежеминутно думать о таких вещах.

Было во всем этом кошмаре и то, что его тронуло. Одна фраза в статье, в сущности, цитата из заявления его жены, которую вчера вечером газетчик едва разыскал в глухом переулке на окраине. Окруженная соседями, в полном отчаянии, она сказала, обливаясь слезами: «Бедный мой… Ведь он не умел плавать и сердце у него больное было…» Эти несколько слов, набранные курсивом (безусловно, для оживления статьи), заставили его прослезиться. В них было столько тепла и грусти, что он в порыве раскаяния хотел тотчас же отправиться домой и молить о прощении. Он бы так и сделал, если б уже в следующую минуту не понял, что это невозможно. Ибо, кто же, черт возьми, ездит на трамвае в плавках!

И впрямь, он только что уразумел, что он уже не сможет получить свой костюм… Следователи, вероятно, еще вчера вечером, пока он блаженствовал за картами на барже Тодора, описали все, что нашли в кабине. Затем, как это обычно делается, связали все в узел и вместе с копией описи вручили жене. «Если ты покойник, — подумал он с тоской, — то все обстоит по-другому. Твои вещи уже не принадлежат тебе. Да и сам ты становишься собственностью своих наследников».

Утерев слезы, Макарие закурил и сложил газету. На столе так и лежала перевернутая рюмка. Опустевший пляж погружался во мрак. Оставив на мокрой скатерти пятьдесят динаров, он вышел из ресторана.

Вдали множились огни города. Глядя на них, он отчетливо представил себе, какими толстыми цепями прикован он к берегу. Макарие испугался, поняв, что вообще не знает, как ему быть. Он шагал по песку почти по кругу, наподобие робота, в механизме которого что-то заело.

Оказавшись подле барака, он вспомнил Тодора и его баржу. «Пожалуй, надо пойти к нему, рассказать все как есть. Он, наверное, выручит…» Это была первая дельная мысль, пришедшая ему на ум с тех пор, как он прочел в газете сообщение о собственной смерти. И не теряя времени, он поспешил к деревянным мосткам, перекинутым с берега на баржу.

Подойдя к тому месту, где стояла баржа, Макарие увидел, сколь обманчивы были его надежды. Теперь там стоял большой буксир. Стало быть, Тодор уплыл… Наверное, еще днем, пока он спал на траве у барака, Тодор отправился в рейс сонный, непротрезвившийся и с пустым карманом, в тысячный раз проклиная сухопарого рыжего Йосифа, который всех их оставил в дураках. Тодор уплыл, а Макарие остался один-одинешенек на пустом пляже, и нигде поблизости не было человека, которому он, не стесняясь своей наготы, мог бы объяснить, что вся эта история его гибели недоразумение, и одолжить у