Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

к чему спешить? Времени хоть отбавляй. Впервые за много лет выпал вечер, который он мог провести один. Все, что его окружало, принадлежало сейчас ему. И только здесь он мог побыть в тишине, вдали от всех неприятностей, ожидавших его в городе, на том берегу. Там, за рекой, в свете сотен тысяч лампочек шла жизнь, вялая и непростительно земная. Прислонившись к стройным опорам вышки, он думал о том, как сам стал участником хлопот, связанных с собственной смертью. Даже и сейчас, уже немного успокоившись после телефонного разговора, он полагал, что его стремление приукрасить извещение о смерти не было такой уж большой глупостью. Если тебе представляется случай участвовать в составлении некролога о самом себе, то просто смешно проявлять скромность и объективность. Все прочие покойники находятся в несравненно худшем положении. Естественно поэтому воспользоваться своей удачей. Впрочем, это жалкое подобие барокко: два-три украшения и все. Суть нимало не изменилась. Правда, задумайся он над тем, в чем заключается эта самая суть, ему пришлось, бы изрядно попотеть над мало-мальски вразумительных ответом. Он чувствовал только, что во всем этом сплетении мрака, света, звуков, тишины, предметов и никогда не покидавшего его ощущения собственной никчемности, должна существовать какая-то затаенная, скрытая ясность. Какое-то слово, удивительно простое и в то же время необычайно емкое, способное все осмыслить и в нем, и вокруг него. Некогда, в какую-то минуту своей жизни, мнилось ему, он знал это слово, которое, наподобие вулканического острова посреди океана, неожиданно вынырнуло, едва заметное, и тотчас исчезло в огромном неисследованном пространстве. Сегодня через много лет вновь всплыло воспоминание об этом слове. И не имело значения, что он не умеет и, быть может, никогда не сумеет произнести его. Ему было достаточно сознавать, что оно все же существует где-то под серой, тошнотворной пучиной его повседневности.

Не зная, куда себя деть, чтоб хоть как-то убить время, он встал и начал внимательно осматривать берег. Вдруг взгляд его упал на вышку. Он вспомнил, как вчера утром наблюдал прыжки молодых людей. Их полет напоминал стремительные виражи ласточек перед непогодой. От чего же они отталкивались? Сейчас это легко проверить: на пустом пляже все принадлежало ему. И что самое важное, не надо стыдиться своей неловкости. Он был один и свободен. Для всех других он — мертв, существовал он только здесь, на берегу, для себя.

С трудом вскарабкался он наверх и стал со страхом нащупывать ногой едва видневшуюся в темноте доску. Затем осторожно поставил вторую ногу. Он стоял в начале той короткой стези, единственным назначением которой было как можно эффектнее сбросить человека в бездну. Вниз, на воду он даже не пытался смотреть. Юноши, которые прыгали отсюда, наверное, как и он, не смели смотреть вниз. Набрав полную грудь воздуха и придержав дыхание, они лихо отрывались от доски. До этого им, конечно, приходилось встать на самый край, два-три раза качнуться, а потом наступал короткий, но особенно волнующий миг, когда прыгун уподоблялся ласточке. Глядя на близкие огни города и раскинув для равновесия руки, он начал медленно, пядь за пядью, подвигаться вперед. У него было такое чувство, будто он идет по натянутой над пропастью проволоке. К собственному удивлению, он ни на секунду не забывал, что не умеет плавать и что река под вышкой довольно глубокая. Как зачарованный, предавался он этой забаве. Ему казалось, будто он снова попал в давние, отделенные от него целой вечностью, годы детства, когда все было так же просто и возможно… Аист сел на сельскую колокольню. Мальчик, привлеченный столь великолепным зрелищем, продолжает идти по раскаленному железнодорожному рельсу. Равнина изнывает под палящим августовским солнцем, глухо гудят тронутые легким ветерком телеграфные провода. Издалека доносится тревожный голос матери, предупреждающий о мчащемся ему навстречу поезде. Напуганный воем продымленного грохочущего чудовища, аист покидает колокольню и, описав большой круг, плывет над полями в сторону дальних ферм, где другие ребята ревниво берегут его гнездо на своей трубе. Мальчик спрыгивает с рельса, бежит по колкой щебенке и спускается в ров под насыпью. В босую ступню вонзается сухая колючка дурнишника. Далекое облако на горизонте, боль и проносящийся мимо огромный состав, заслонивший собой над простертым в траве мальчишкой чуть не полнеба… А сейчас на той самой половине дремлет сытая и опьяненная сном Большая Медведица. Древняя и уж давно ненужная Северная звезда напрасно ищет своих вымерших путников, чтоб указать им путь. Комически быстро пролетело время с того далекого дня до этой ночи. Словно и вовсе не прекращалось мальчишеское балансирование на рельсе. А все остальное, что произошло на этом пути, по которому он шел, раскинув руки, все эти, на вид долгие годы, наполненные какими-то событиями, представлялись ему беспорядочным сплетением мимолетных мыслей, мечтаний, которые, едва затеплившись, сразу потухали, уходили под покров этой душной летней ночи, оставляя его одного, устремленного в ту же необозримую даль. Только нет теперь теплого и заботливого голоса, предупреждающего об опасности. Голос этот давно угас, и лишь отдаленный шум городского вечера пульсировал вокруг, напоминая ему о том, что не все секунды, измеряемые под этим небом, имеют одинаковую продолжительность.

«Что было бы, — подумал он вдруг, — если бы и прыгнул отсюда, как те юноши?» Он отлично знал, что было бы, но ему приятно было додумать эту мысль до конца. «Теперь ты знаешь, — говорил он себе, — ты видел и слышал, что будет после твоей смерти… Такого еще никому не выпадало. Впрочем, и тебе второй раз не выпадет. Так зачем тогда еще десяток лет горького, унылого прозябания? Ведь потом все равно уйдешь, но только неоплаканный, всеми забытый, подобно старому хламу, который бог знает когда отжил свое, но еще долго и без надобности занимает место в доме. Тогда уж про тебя не вспомнят коллеги из страхового агентства, не найдется ни Митара, чтоб написать о тебе некролог, ни газетчика, чтоб заняться твоей персоной, да и как знать, может быть, и твоя старуха отойдет в вечность раньше тебя? Не будет ли умнее воспользоваться этим случаем…»

Образ чернявого речника опять всплыл в памяти. Обольстительная улыбка темнокожего родича сатаны словно подтверждала его мысли. «Я тебе больше не нужен, — говорила ухмылка этого сукиного сына, — тебе большие никто не нужен. Ты уже ушел так далеко, что довольствуешься самим собой. Качнись на этой доске, ну качнись же, что может быть проще. Ты же видел еще до твоей встречи с чернявым, до того, как все началось, как это делали вчера молодые ребята. Два-три легких рывка, прыжок,