Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

будто вся деревня вымерла. Он не удостаивает меня ответом, а поворачивается, и они с матерью идут дальше. Не первый раз я оставалась одна, однако, как я ни старалась, я не могла вспомнить такого состояния полной потерянности, какое охватило меня сейчас. Странно, ведь я терпеть не могу родителей, сотни раз я пряталась в чулане подле кладовки в страхе перед отцовским резким голосом, перед их жадностью, эгоизмом и похотью. Мы идем по деревне. Ставни наглухо закрыты, не слышно даже скотины, видимо, запертой в хлевах. Хоть мне и было стыдно за свое платье, я просто мечтала, чтоб кто-нибудь посмотрел на меня из-за забора, пусть даже недобрым взглядом. Те идут, не оборачиваясь. Неожиданно перед нами возникает большое, похожее на церковь, строение. Свет на стенах погас. Большие пятна образовали замысловатые фигуры, я пытаюсь отгадать, что они изображают. Мое внимание сразу же привлекает белый слон, которого я недавно видела на небе. Отец и мать уже вошли, а я не могу, меня останавливает упавшая плита с какой-то надписью. Я присела на нее. Передо мной раскинулись мокрые от дождя сады, обвитые виноградом дома без каких-либо признаков жизни, хотя и кажется, что там, за закрытыми дверями, кто-то сидит и замышляет что-то странное и злое (конечно, сам до смерти боится, иначе бы не стал останавливать часов в горнице). Я беспомощна, и в этой беспомощности — все страдания моего детства. Над травой порхает черная бабочка. Облака спускаются все ниже и ниже, не оставляя на горизонте ни одной светлой полосы, вот-вот ночной мрак окутает землю. Неужели я так и не стала смелее? Теперь бы лечь, чтоб придавило чем-нибудь тяжелым, только бы быстрее! Дышать все труднее и труднее. Я больше не могу. Скорей бы уж конец. Встаю. На камне надпись: «Встретимся на небесах!» Я иду к двери, за которой скрылись отец с матерью, вхожу, хоть и не жду от них помощи. Огромное помещение, разделенное колоннами на две части, освещено карбидной лампой. Прямо перед собой я увидела бабушку. Она лежит на куче ярко-желтой соломы и не моргая изумленно глядит на меня. Те сидят под сводом, лицом к лицу, стиснув колени и касаясь ногами друг друга. Меня тошнит от отвращения. На коленях у них глиняный горшок с варениками, и они едят из него с животной жадностью. В закутке, немного поодаль, сухощавый мужчина играет на кларнете. За моей спиной с шумом захлопывается дверь. Те в ужасе озираются, готовые закричать; отец прикрывает горшок ладонью. Становится светлее. Из темноты выныривает кларнетист и идет ко мне. Свет усиливается, звук кларнета тоже, лицо незнакомца приближается…»

Ида вытянула ноги. Они казались ей большими и уродливыми: ведь кривые! Как часто собственное тело бывало ей неприятно! Она встала и присела на край постели, вырываясь из объятий сна, как рвется кверху пробка, лежащая на дне. Ее бил озноб, и она прикрыла ноги. Сердце колотилось. Раньше в квадрате окна светились звезды, теперь на их месте повисла луна. В глубине улицы прозвонил колокольчик. Почувствовав, что она вся в поту, Ида протянула руку и вскрикнула:

— Эди!

«Милый, — думала она, — только ты можешь мне помочь. У этих снов нет ни конца, ни начала — так было и так будет, если ты мне не поможешь… Какое у тебя лицо! А может, ты вовсе не тот?.. Когда я увидела тебя в первый раз, твое лицо излучало свет».

— Эди! — снова закричала она. Она понимала, что ей надо успокоиться, ведь это началось, когда ей было десять лет, пора уже привыкнуть. Эди спокойно спал; крик не разбудил его. Это был ее муж, уже год он спал рядом с ней. Она выбрала его, чтоб освободиться от страха, потому что он умел улыбаться; своим широким скуластым лицом, надеялась Ида, он заслонит все то, что ее мучало. Ида поискала пальцами его губы и прикоснулась к ним, к его дыханию. Вдох у него был несколько тяжелее, чем выдох. Совсем не так, как у отца, чье сопение доносилось из соседней комнаты, но и не так, как дышала бабушка последние полгода своей жизни.

Луна покачивалась над трубой соседнего дома. Лучи лунного света опоясывали крышу частоколом из серебряных копий, делая ее похожей на корону. Бабушку увезли на катафалке еще днем. Ида вдруг отчетливо увидела под короной ее лицо на старой фланелевой подушке. «Раньше меня спасала бабушка, — сказала она про себя. — А теперь ты, мой милый. Я привела тебя в эту комнату, где мне никогда не было хорошо… Рядом, за дверью, комната этих. Я не рассказывала тебе о них, ни об отце, ни о матери, лишь немного о бабушке. Я думала, что мы будем жить одни. Но ты еще не пригляделся к ним как следует, мог бы мне и не поверить… Неужели ненависть моя так ужасна? Я точно помню, когда она окончательно отравила мое сердце. Поймешь ли ты меня когда-нибудь? Только если поймешь, ты мне поможешь».

Ида стала думать о вещах, лишь бы не давать воли воспоминаниям.

Она отвела глаза от лица мужа и окинула взглядом комнату, которую лунный свет словно бы оживил, нагроможденные в ней вещи выпятили свои животы и плавно покачивались. Она наблюдала за зеленым венком под потолком и пересела в угол, куда не доставал свет луны, венок сразу исчез; перед глазами стояли искаженные гримасами лица, мучившие ее столько ночей. Комната не была просторной, из-за жилищных затруднений они сидели друг у друга на головах. Может быть, Ида давно бы уже позабыла про большую часть своих бед и избавилась бы от больного воображения, если бы жизнь не замкнула ее в маленькой комнатушке возле родительской спальни.

«Почему меня всегда корили за больное воображение?»

(«Хватит!» — приказывал отец, да так громко, что дрожали стекла в книжном шкафу. Мать стояла за дверью и смотрела в пол. Крик отца всякий раз вызывал в ней прилив нежности. После этого она шла с ним спать. На смену постельным утехам приходили подсчеты. Ночи напролет Ида слушала волшебные цифры процветания их магазина. Цифры сливались со сладострастным и утомленным хихиканьем матери. Так шли годы. У матери между тем вырос живот.)

«Неужели всюду так?»

Взгляд Иды остановился на книжном шкафу, который купался в лунном свете. Стекла были синие, и в них отражалась часть улицы: каштан, вывеска мясника, часовня под ивой и брошенная тележка носильщика. Сколько раз вечерами она смотрела на эту развесистую иву, мечтая о том, как из ее тени выйдет человек и