Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Он заметил, что доска под ним в самом деле качается, поразительной точностью повторял он движения пловцов. И тут же понял, что в этом размеренном, дотоле не испытанном им качании таится коварство игры, заманившей его сюда, но, к собственному удивлению, не испугался, не перестал качаться. Им овладело полное равнодушие.

Глядя на близкие огни, волнами поднимавшиеся и опускавшиеся перед ним, он с ошеломительной ясностью постиг, что дошел до крайней черты, что бежать некуда и впереди у него возвращение, мучительное и позорное. Грустно было сознавать, что недавняя, такая пьянящая мысль о конце слишком быстро оставила его. Как и после всякой неосуществленной мечты, он почувствовал себя еще более опустошенным. И только желание как можно дольше оттянуть унизительное возвращение удерживало его на вышке.

Макарие совершенно успокоился, но спускаться пока не думал. Далеко вокруг каменела ночь, неподвижная и бессмысленная. И кто знает, сколько бы еще он простоял здесь с мутным взглядом лунатика и раскинутыми руками, если б его не вывел из оцепенения знакомый голос.

— Эй, Макарие! Макарие!..

На берегу стоял кучерявый спасатель Йон Трандафил. Надо отдать ему должное, он выполнил свой долг честно и добросовестно.

— Спускайтесь, — позвал он. — Спускайтесь потихоньку…

И вдруг словно бы все уменьшилось и стало обычным, ощутимым… Покорно и бездумно Макарие повернулся, осторожно, шаг за шагом, сошел с доски и спустился с вышки. Внизу его ждал Йон с узелком под мышкой.

— Значит, вас зовут Макарие…

— Меня? Да…

— Вот, — показал спасатель, — здесь мои старые брюки и фуфайка. Ну и долго же я искал вас по пляжу.

— Стало быть, узнал?

— Эх, просто догадался. Как увидел вас вечером у барака, меня сразу осенило.

— А кто еще знает?

— Я позвонил в милицию.

— Гм… а газеты? — невольно вырвалось у Макарие то, что ни на секунду не переставало его мучить.

— Газеты? — засмеялся Йон. — А им-то что? Через два дня про вас все забудут.

В сущности, утешение это было грустное. Однако лишь одно оно могло все примирить под этим равнодушным небом.

Перевод с сербскохорватского И. Макаровской.

Андрей Хинг

РАЗДВОЕННЫЙ ПОРТРЕТ

В ту ночь, накануне бабушкиных похорон, она то и дело просыпалась. В оконном проеме мерцали звезды, она вслушивалась в шум реки, не приносивший успокоения. В памяти всплывали картины скалистых ущелий, которые она однажды видела и с тех пор не могла забыть. Она ловила ящериц, ящерицы превращались в змей; высоко над обрывом на самом юру сидел сокол. «Неужели я от этого никогда не избавлюсь?» Звезды отдавали свой мягкий свет крышам, ее сердцу — ничего. В полночь ей живо представилась бабушка. Из-за двери слышалось ровное дыхание отца с матерью, и она поняла, что ни одно колесико в механизме их жизни не изменило своего ритма, хотя из кухни, где последнее время лежала бабушка, еще тянуло воском и аспидистрой. Этот запах сгустился над ее постелью, приняв почти человеческий облик не то лунатика, не то покойника, который никак не мог привыкнуть к потустороннему миру. Час спустя у нее застучало в висках: «Вот сейчас на бабушкин гроб выпадет роса. Она одна…»

Потом ее обступили сны:

«Я шагаю по дороге среди орешника, моросит, чуть слышен стук капель о листья. Что за небо! Несутся изорванные в клочья облака, хотя ветра не чувствуется. Дорога эта мне знакома. Может, в Храши? Точно не знаю, но голову себе ломать не собираюсь, смотрю на облака, любуюсь; одно похоже на белого слона с поднятым хоботом. Впереди, шагах в пятнадцати от меня, идут отец и мать. Я их ненавижу, они же, как нарочно, делают все, чтоб еще больше разжечь мою ненависть. Не понимаю, чего они так торопятся. Однако я не отстаю от них: я одна и беспомощна, у меня нет сил вырваться из их круга. К чему раздумывать, правильно ли мы идем, они бы и с завязанными глазами нашли дорогу. На маме надето фиолетовое платье, то самое, которое я с давних пор терпеть не могу, потому что в нем у нее живот, как барабан. Ей никак не удается идти с отцом в ногу. Черный костюм придает ему еще более мрачный и суровый вид. Они идут каждый сам по себе, она — по правой, он — по левой стороне дороги. Куда мы идем? Я знаю, что должна идти, должна, как всегда… Я иду по отцовской стороне и думаю: «Этому никогда не будет конца». На небе уже не видно ни клочка синевы. Облака сгустились и спустились низко, приобрели блекло-розовый цвет, только вершины горных хребтов отливали золотом. Вдруг отец остановился; справа за оградой — запущенное кладбище, при виде его меня охватывает щемящая тоска. Кресты из литого железа поросли чертополохом, надгробные плиты потрескались, они белые и едва видны в зарослях бурьяна и дикой сливы. Расплывшийся огарок свечи мерцает на останках часовенки. Из-за ограды вышел цыган с павлиньим пером и направился к отцу. Подойдя, он что-то сказал. Отец вдруг угрожающе заносит руку — как хорошо знакомо мне это движение, сколько раз я ощущала его над своим затылком, замкнувшись в скорлупе своей ненависти, — цыган подставляет щеку, которая в отсвете облаков становится совершенно свинцовой, да, да, просто омертвелой, а его руки только некоторое время спустя медленно поднимаются к лицу и закрывают его. Я ничего не слышу. Цыган пятится назад, отец продолжает на него наступать, цыган исчезает за оградой, и через минуту я вижу его уже очень далеко, — он стоит, прислонившись к широкому стволу дуба. Все время меня преследуют такие кошмары, душа моя живет больше призраками, нежели реальностью. Мы идем дальше. Показалась деревня. Это не Храши. В этих местах я еще никогда не бывала. Зеленые домики расставлены, как на большой картине; в центре возвышается огромное, похожее на церковь здание, по которому только что пробежал одинокий луч солнца. За оградой неподвижно стоит черный бык. Отец с матерью ждут у входа в деревню. Отец наставляет меня, чтоб я была умницей, при этом его мясистый подбородок подрагивает, а взгляд без тени приязни ощупывает меня с ног до головы. Мать смотрит в сторону. Она вообще была слабохарактерной, а во время семейных сцен становилась еще несноснее, еще меньше похожей на себя. Оба они промокли, но держатся с прежней чопорностью. Дождь падает серебряным песком. Я спрашиваю отца, отчего никого нигде не видно,