Полонное солнце - Елена Дукальская

– Вдруг он их сразу и порешит? Не утерпит?

Глаза его при этих словах сделались огромны, налившись свинцовой серой тоской. Веслав обернулся, разглядывая его и тепло улыбаясь. Мальчишка рвался на помощь. Отчаянно и бесстрашно. Он не мог глядеть на творящиеся поблизости от него ужасы. И сейчас даже с ноги на ногу переминался, порываясь броситься на помощь неизвестным маленьким рабам.

– Не порешит. Таким, как гаденыш этот, удобства надобны. Да, чтоб все по чину было. А иначе без интересу для него.

– Господин Веслав, я покуда в яме сидел, разговоры их слыхал. Они меж собою сговаривались, кто из них, что делать будет! Он… Этул… Теперь понимаю, что и того… другого… который с пальцами … я там голос слыхал. И еще какие-то люди поблизости обретались. Много голосов было. Поверь, в доме его ад ворота свои открыл да грешников на волю выпустил.

– Я знаю, парень, знаю. Горан говорил, крики раздавались. Да не токма ночами, но и белым днем. И управы на Ромэро сроду не было. Сколь он ее не искал. Ежели тока порешить его. Да и в сторону. Но не всякий руки об этакую падаль марать будет.

Юн посмотрел на него потемневшими глазами:

– Я тоже крики слышал.

– Юн, скажу тебе так. По правде, нет в таком деле выхода. И сделать ничего нельзя. Прав Горан – это невольники всего лишь. Товар живой. Никто не станет подозревать уважаемого человека, купца богатейшего в неблаговидных поступках, ежели в деле рабы замешаны. Их судьба никого не волнует. Ты платишь, а дальше делаешь, что хочешь. А сейчас этого добра вообще полно. На них цена вниз пошла. Ордынцы снабжают всех невольниками без передышки. Они по пути сюда десятками мрут. А в цену оставшихся этот мор уже посчитан, чтоб в накладе не остаться. Даже крестьяне последние себе челядина одного али двух позволить уже могут. По дешевке купят какого, работать заставят, а помрет, в яму сунут и позабудут. Дешевле нового купить, чем прежнего лечить. Такова жизнь наша теперь, парень. Все продается да покупается. Да не за деньгу, а за векшу малую, мельче которой и нет уже!

Юн опустил голову. Суровая правда и жесткость, с которой хозяин донес до него эту правду, окончательно убедили его, что выхода нет. Ни у него, ни у таких же, как он. Для них нет ни справедливости, ни защиты. Ни-че-го…

В коридоре послышался шум и вопли Ромэро, подгоняющего слуг.

– Пойду, провожу его. Мож укажет место, куды их везти собрался. – Веслав открыл дверь. – А ты покуда отнеси посуду в кухню. Да повара нашего с поварятами поблагодари. Вкусно готовят. Молодцы!

Юн кивнул, тяжело вздыхая и опуская голову. И тут хозяин, уже вышедший было за порог, неожиданно вернулся, быстро потрепал его по волосам, разлохматив их, щелкнул по носу, подмигнул и ушел. Юн улыбнулся. На макушке еще осталось ощущение тяжелой, но теплой руки. И он вдруг вспомнил другую руку. Шершавую ласковую ладонь отца, что опускалась на его голову часто, чтобы погладить непокорные, совсем еще короткие тогда кудри. И слышался веселый, хрипловатый голос:

– Эких ты колец себе на голове нарастил, сынок. Будто облако какое. И все золотом отливают! Целое богатство с собою носишь. Гляди, не дадут тебе девицы покою. Все волоса пообдергают. По колечку на память!

Стало быть тогда, в другой его жизни, какую он сейчас помнить не хотел, волоса его были золотыми. Но с течением времени они переменились, перейдя незаметно от всех жизненных невзгод из золота в серебро. Кольца их от длины и тяжести распрямились, и он сделался неузнаваем для всех, потеряв навсегда свою былую цену. И цена ему теперь та самая векша, самая мелкая монета, какую упоминал сейчас господин Веслав. Ну и пусть!

*

Тамир слышал крики Ромэро, вышедшего во двор. Привстав на старую скамью, он выглянул в узкое окно кухни, что находилось под самым потолком. Вот оно! То, что он и хотел увидеть! Ромэро садился в повозку, что приготовили ему рабы, и тут появился господин Веслав. Он вышел из дома и, заложив руки за спину, следил за тем, как тот шумно размещается, раздавая указания рабам. Юна рядом с хозяином не было. Тамир едва спрыгнул со скамьи, горестно вздыхая, обернулся… И наткнулся взглядом на Юна, который стоял посреди кухни со странным выражением на лице. В руках у него были миски, какие он крепко прижимал к себе. Никто не слыхал его шагов и не видел, как он спускался вниз. Он возник, словно призрак, и был также бледен сейчас.

– Юн!!! – Тамир бросился к приятелю, отнимая у него тарелки. – Наконец-то! Я уже места себе не находил!!! Ну как? Как ты??? Садись, рассказывай!

Он всматривался в лицо друга с тревогой. Тот молчал, глядя на него.

– Ну? Что?!!! Говори толком!!!

Юн все также молча подошел к столу, тяжело уселся на скамью, обвел всех горестным взглядом и опустил голову на руки.

Тамир застонал, беря его осторожно за плечо:

– Юн! Не таись, умоляю!!! Говори, как есть! Осерчал хозяин? Что он сделал?

Остальные повара принялись переговариваться меж собой, покачивая головами. Юн все также молчал.

Подошел встревоженный Феодор, поставил на стол кружку с водой и тоже ободряюще сжал плечо Юна. Рука того поползла по столу, дотянулась до кружки, он поднял голову, прижал кружку к трясущимся губам и принялся жадно пить. Тамир ждал, кусая губы. Феодор тоже не снимал ладони с плеч Юна.

Тот выпил воду, поставил кружку на стол, вновь обвел всех тяжелым взглядом и произнес негромко:

– Он меня оруженосцем своим сделал.

– Что? – Тамир, не расслышав, наклонился ниже, вглядываясь в бледное сейчас лицо приятеля. – Что он сделал?

– В оруженосцы меня произвел. За хорошую работу…

И тут кухня грянула смехом, потрясшим ее до самых сводов.

Тамир вздрогнул. Юн поднял голову, глядя на него с медленно проступающей на лице веселой улыбкой. И сощурил один глаз.

– Юн!!! Балясник чертов! Я чуть не помер, покуда вестей ждал! А ты зубы скалишь! – Возмутился повар, отвешивая ему подзатыльник и опускаясь на скамью, будто ноги перестали держать его. На смуглом лице его гнев мешался с радостью великой и облегчением. Огромные глаза сделались еще больше то ли от негодования, то ли от счастья. При этом он не забывал попутно следить за мясом, что жарилось на вертеле. Юн приподнялся и обнял его, смеясь. И подал руку Феодору. Тот сжал его запястье своей крепкой рукой и несмело улыбнулся: