Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

лет служил в подпрапорщиках – не по причине злостной неуспеваемости, как Тютчев, а просто по возрасту: полных 18 лет, можно в офицеры. В 1825 году, за три месяца до лещинских встреч, вышел приказ о производстве его в подпоручики.

В Обществе соединённых славян оказался по причине добрых отношений с сослуживцами. Произошло это как-то само собой, в два этапа.

Из показаний Александра Фролова:

«В 1825 году на квартирах наших близ Старого Константинова я был в гостях у помещика Скальмировского с Тютчевым, Громницким и Мазганом. Повечеру Тютчев и Громницкий, быв пьяны, вышли на двор, и я, опасаясь, чтоб они не ушиблись, пошёл за ними. Я услышал, что они говорили тайно. На другой день помещик Качковский, бывший тут же в гостях, просил меня у Тютчева, до сих пор не отрезвившегося, взять письмо, открытие которого может навлечь ему большое неудовольствие… Другой раз на квартирах в Старом Константинове я слышал Тютчева, Громницкого, говорящих насчёт правительства…»

Обратите внимание: «опасаясь, чтоб они не ушиблись». Молодой офицер заботится о старших по званию, в особенности о своём капитане, за которым это водилось – быв пьяну, ушибиться.

Затем, в сентябре, в Млинищах близ Лещина, состоялось действие второе.

Из показаний Фролова[282]:

«Мы пришли к Андриевичу, где нашли Бечаснова, Горбачевского, Андриевича, Лесовского Спиридова, Пестова, Борисова, Мазгана и многих других, коих теперь не припомню. Вскоре приехал Бестужев и привёз бумаги, которые дал прочесть Спиридову, и потом начал говорить речь. Здесь я увидел, что считали меня уже участником».

Эти показания записаны со слов Фролова. Много лет спустя он напишет о том же своей рукой. Повод интересен. 4 апреля 1866 года, впервые после «происшествия на Сенатской площади», русская рука поднимет пистолет на августейшее лицо: некто Каракозов пальнёт в императора Александра Николаевича и благополучно промахнётся. Выстрел этот вызовет невероятный верноподданнический ажиотаж в российском обществе и откроет дорогу настоящей, не мечтательно-книжной русской революции. Фролов, проживающий в то время с семейством в Керчи, попытается использовать момент для увеличения казённого пособия (те самые 114 рублей с полтиною, что получали все декабристы на поселении и продолжали получать после амнистии). С этой целью он напишет письмо на имя начальника III Отделения князя Василия Долгорукова (не зная, что тот уже отставлен от должности) и в этом письме изложит заново историю своего грехопадения.

Из письма Фролова князю Долгорукову, 12 мая 1866 года:

«…Стоявшие на одной квартере, Тютчев, Громницкий, Мозгана и я, однажды оне пришли в квартеру не втрезвом виде, Мозгана вызвав меня водвор стал приглашать вступить в общество соединение Словян, видевше его втаком виде, я сказал ему, что эта мысль очень хороша; он взял меня за руку и в вел в комнату где был Тютчев и Громницкой, которыя меня обнимали и целовали, предлагали прочесть Словянской Катехизес… Оне видевше мое не внимание, ни когда мне об этом не говорили до збора корпуса под М. Лещеным, где Тютчев видевшысь с Сергеем Муравьевым, которой просил Тютчева, собрать всех членов Словянского общества в С. Мленищи, в квартеру Андриевича, а как я стоял в одной полатке с Тютчевым и Мозганой, то должен был отправится с ими; по приходе нашем в весьма не продолжительном времени со свертком бумаг в руках явился Безтужев Рюмен, и в разговоре спросили его какими средствами намерены достигнуть этой цели, он отвечает с унечтожением Царской фамилии, тогда я встал и объявил, что я не согласен на это…»

Письмо Фролова, естественно, осталось без ответа. Но образы членов Общества соединённых славян дополнились колоритными чертами.

Конечно, нет уверенности в том, что Фролов на следствии, а затем и в письме шефу жандармов сказал одну только правду. Но роль его в лещинском заговоре, по-видимому, была в самом деле невелика и определялась скромным служебным положением. Подручный ротного Тютчева, не более.

На следствии ему не повезло. Трудно сказать почему. Постановили, что участвовал в умысле на цареубийство, хотя это и не было толком доказано. Но торопились поспеть к коронации, было не до тонкостей…

На каторге столярничал, выучился портняжничать, шил одёжу товарищам. Потом Вольф взял его к себе помощником по аптекарской части. Как видим, действительно, хороший подручный.

С 1836 года жил на поселении в селе Шушенском Минусинского округа, там же, где Фаленберг, и куда через 60 с лишним лет прибудет ссыльный Владимир Ульянов. Поначалу надеялся вырваться из Сибири: подавал прошение о переводе рядовым на Кавказ – безуспешно. Но Шушенское – хорошее место: и земля там плодородна, и тайга богата, и река рыбна. Постепенно обжился, занялся земледелием, выращивал арбузы и дыни, разводил лошадей, построил мельницу. Среди местных крестьян обрёл авторитет. В 1846 году женился. Жена – казачка, дочь атамана Саянской станицы Авдотья Николаевна Макарова – красавица, умница, ученица минусинских декабристов. В неё был влюблён Александр Беляев и едва не женился, но не успел – получил вожделенное направление на Кавказ. Фролову не посчастливилось с солдатской службой, зато повезло с женой. У них родились дети: Николай, Надежда и Пётр; последний дослужится до чина генерала от инфантерии и доживёт до революции; судьба его после 1918 года неизвестна. Ещё в семье Фроловых воспитывалась дочь одного ссыльного поляка; имя её нигде не указано.

После амнистии 1856 года Фролова потянуло в родной Крым. С 1858 года он с семейством обосновался в Керчи. Там тоже хозяйствовал, растил хлеб, разводил овец. Но на сухой, скалистой крымской земле дело шло хуже, чем в Шушенском.

Из письма Фролова князю Долгорукову:

«…В прошлом 1864-м году хлеб весь выгорел, 1865-м с 22-го Августа сделался падеж на овец, и по настоящие время продолжается, так что я лешился всех средств к существованию. Сего 5-го Апреля подал прошение к Керчь-Еникальскому Градоначальнику, изложил все мое бетственное положение (которое ему и без того извесно) просил его войти с представлением. Теперь осмеливаюсь утруждать Ваше Сиятельство моей покорнейшей просьбой из ходатайствовать для меня милость у Всемилостивейшего Государя Императора прибавления казенного пособия».

Так и не получив просимого, в 1872 году перебрался в Сергиев Посад, а через семь лет в Москву. Он был ещё бодрый старик. Во всяком случае, энергии у него хватало на писание мемуаров и полемику с ядовитым Завалишиным. Правда, вспоминая его письмо Долгорукову, мы догадываемся, что писал Фролов не один, а в соавторстве с грамотеем Свистуновым.

Дело № 114

Павел Дмитриевич Мазган (Мозган, Мазгана)

Православный.

Родился в 1802 году (по другим данным, в 1800 или 1801-м).

Происхождение, согласно формулярному списку, «из дворян греческой нации Таврической губернии города Феодосии». Об отце известно, что умер до 1826 года, будучи