Фаворит. Том 1. Его императрица - Валентин Саввич Пикуль

и лихорадки гнилостные работали быстрее, нежели возводились фасы из камня и корабли из дерева. Змеи шипели под каждым кустом, в день искусывая 10–15 человек. Настала невыносимая жара, все раскалилось от гроз, и Прошка не раз видел, как на штыках часовых пляшут «огни святого Эльма», какие он уже наблюдал на клотиках кораблей – еще раньше, у берегов Америки… Именно здесь, в непотребной скученности, без мытья и смены белья, кормясь больше всухомятку, рабочие и матросы создавали не флот, а лишь флотилию… Азовскую! От нее-то и быть флоту Черноморскому.

Молодой лейтенант Федор Ушаков пригнал по течению Дона корабельный лес с верховий реки – закладывался фрегат «Первый» (он и был, кстати, первым). Потом Ушаков снова навестил Азов, командуя палубным ботом «Курьер», и Прошка с ним повидался.

– Куда ж это я попал? – сказал он лейтенанту.

– На каторгу… на самую настоящую.

Прошка вдруг прыгнул, ловко убив палкой гадюку.

– В таком пекле одно спасенье – жениться…

Ушаков ответил ему, что однажды в Петербурге на молоке уже обжегся – теперь и на воду дует:

– Семейная жизнь не по мне. Да и какая к черту она может быть, если ты в море, а жена на берегу… Один грех!

Прохор Курносов был уже закален во всяческих передрягах, в работе жесточайше требователен к подчиненным, за что однажды чуть не поплатился: в него издали швырнули топором, едва уклонился. Обидчику Прошка насовал кулаком в морду:

– Я же не для себя – для флота стараюсь!..

Однажды в Азов прислали штрафных матросов и разжалованных офицеров – кто на воровстве попался, кого в бою трусость одолела. Прошка велел им построиться. Обходя шеренгу, мастер-корабельщик вглядывался в лица. И вдруг споткнулся: перед ним стоял Данила Петрович Мамаев, ведавший Адмиралтейством в Казани, а теперь, ободранный и жалкий, глаз не поднимал.

– Вот и встретились! – сказал Прошка. – Я же говорил тебе, собаке, что локти изгрызешь, в ногах у меня наваляешься…

– Христом-богом прошу, господин Курносов, – взмолился Мамаев, – смилуйтесь… виноват я пред вашим высокородием…

Вспомнилось былое: и сытая жизнь в доме дворянском, и поцелуи с Анюточкой, и даже кот мамаевский – на диво мудрый.

– Да бог с тобой! Не к янычарам же попал ты… Идем!

Отвел дурака в казарму, вина поставил, набросал перед ним сухарей и тарани, сказал, что хлеб-соль казанскую помнит.

– Ешь, да говори, что с тобою…

Оказалось, Мамаеву доверили караван барж с припасами и артиллерией по реке доставить. Но, плавания убоясь, он в ледостав угодил. Осенью! А весною, когда ледоход начался, все баржи на сотню верст раскидало, борта перетерло, казенное имущество затонуло.

Адмирал Сенявин указал – расстрелять! Едва умолил Мамаев, чтобы его разжаловали…

Потускнев лицом, Прошка спросил об Анюте.

– Анюточка за дворянином Прокудиным живет исправно… Уже понесла. Господи, куда ж я попал? – убивался Мамаев.

– На каторгу! – пояснил ему Прошка, – Ступай работать. И помни: ежели сплохуешь, так в ухо дам – не встанешь!

* * *

Алексей Наумович Сенявин отозвал в Таганрог корабли и всех мастеров. Прошка краем уха уже слыхивал, что адмирал в большом разладе с Адмиралтейств-коллегией, которая, здешней обстановки не ведая, с высоты столичного положения поучает его, как быстрее из дерьма флот слепить… Изможденный малярией и недосыпами, адмирал крикливо поведал начальникам то, что они и без него ведали. Азовское море мелководно, от Воронежа суда спускать по отмелям трудно – оттого корабли, строенные плоскодонными, крутую морскую волну вряд ли выдержат.

– Новоизобретенные,[22] – сказал он, – от нужды нашей! Малый почин делу великому свершен нами. Теперь из моря Азовского пора выгребать в море Черное…

Федор Ушаков явился к Прошке Курносову:

– Кафу наши взяли, слыхал ли? Я до Кафы сбегаю.

– Возьми и меня. Побежим вместе…

И побежали они под парусом. Ушаков имел пакет от Сенявина к Долгорукому, а Прошка дел никаких не имел и поэтому решил прогуляться по городу. Вышел за форштадт – длинная дорога тянулась к северу (даже страшно подумать, как далеко отсель до родимой Соломбалы), недалече дымил костерок. Возле него расположился маркитант. С ним две турчанки. Босые, но с браслетами на ногах, а ногти на пальцах рук и ног покрыты вишневым лаком. Только сейчас Прошка заметил, что юная пленница, совсем еще девочка, едва сидит на земле, клонясь, как надломленный стебель. Наконец она ничком сунулась в траву, а мужик накинул на нее суровую тряпицу. Накинул так, будто хоронить собрался.

– Где ты их достал? – спросил Прошка.

– Туточки… женки янычарские. Брошены.

– А куда их тащишь, брошенных?

– До Белева, что под Тулою, сам-то я из тех краев буду.

– А на что они тебе?

– Барин велел. Жена, вишь ты, рано состарилась, ажно зубы все выпали. Так он меня послал. Хочу, говорит, турчаночку молоденьку… Одна-то ничего, доберется, тока плачет. А эта хворенька! Ежели пожелаешь ее, так за пять рублев уступлю… бери!

– Как зовут ее? – полюбопытствовал Прошка.

– Бормотала она… Камертаб вроде. Шут ее знает!

Парень испытал страшную жалость к этой девчонке.

– Помрет в дороге… Пять рублев, говоришь?

– Ага. Мне без прибыли домой как же явиться?

Прошка попросил маркитанта отойти для расчета в сторонку. И там, подальше от костерка, быстро набил мужику морду, так что и встать тот не мог. Потом подхватил больную турчаночку на руки и, удивившись легкости ее тела, понес обратно – к пристани…

– Федя, – позвал он с палубы, над люком стоя.

– А! – отозвалось из корабельных низов.

– Ступай на дек. Глянь, что я достал.

– Арбузов, што ль?

– Поднимись. Сам увидишь.

Ушаков глянул на провисшую меж рук добычу.

– Сдурел ты, братец! На что тебе?

– Хворая. Жалко.

– Возись с ней… Эдакого добра тут хватает.

– Коли выхожу, так и оженюсь на ней.

– Веры-то она бусурманской.

– Вера, как и деньги, Федя, дело наживное.

– Ты прав. Но куда с ней теперь денешься?

– С собой возьму – в Азов.

– В казарму-то? А кто мне позволит янычарских баб из моря в море под русским флагом перетаскивать?

– Да ты, Федя, посмотри, какая она красивая…

Он откинул кисейный яхмак с лица, и Ушаков увидел чистый лоб, украшенный подвесками с жемчужинами, и черные глаза, обведенные гримом, – они глянули на него с испугом, а яркие губы силились улыбнуться. Ушаков спросил, как ее звать.

– Вроде бы Камертаб.

– Камертаб… Камертаб, – прошептала турчанка.

– Вишь? И голосок у нее приятный, певучий…

Ушаков сказал, что для него служба на флоте дороже всякого бабья, а Кинсберген не простит ему нарушения традиций флота.

– А кто этот Кинсберген? – спросил его Прошка.

– Голландец. Недавно на русский флот принят…

Прошка навестил корабль, на котором держал флаг капитан третьего ранга Ян Генрих