Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

полдня. Ближе к вечеру Чэн Фэнтай, опираясь на трость, вышел в главный зал, вытащил два билета на поезд и положил их на стол, билеты были из Бэйпина в Шанхай. Чэн Фэнтай костяшками пальцев постучал по столу и позвал:

– Шан-лаобань!

Объяснять ничего не стал, только дал знак, чтобы Шан Сижуй посмотрел.

Шан Сижуй не взял билеты, взглянул на них исподлобья и бросил:

– Как будто сговорились! Это день премьеры моей «Сяо Фэнсянь»!

Услышав это, Чэн Фэнтай остолбенел, затем надел шляпу и произнес удрученно:

– Если бы мы правда сговорились, я ни за что не выбрал бы этот день!

После этого вечера они не виделись, то ли потому, что у каждого хватало забот, то ли нарочно учились выдерживать разлуку. Так все и продолжалось до самой премьеры «Сяо Фэнсянь». Чэн Фэнтай лично привез шесть огромных корзин с цветами и расставил их у входа в театр, на самом видном месте. К тому времени уже окончательно воцарились холода, Чэн Фэнтай, оставляя за собой при каждом выдохе полупрозрачную дымку пара, через темный коридор прошел к гримерке и толкнул двери, перед ним распахнулся целый мир, переливающийся всеми цветами радуги, полный узорчатых театральных костюмов, зеркал, стеклянных украшений и драгоценностей – всего того, что ему так хорошо знакомо. Но пришел он сюда лишь ради того, чтобы попрощаться с Шан Сижуем.

Это было первое появление Чэн Фэнтая на людях после того, как он получил ранение, и, кроме худобы и легкой неуверенности в походке, никто не замечал неладного, не сильно-то он изменился по сравнению с собой прежним, ничто не указывало на то, что он перешагнул границу между жизнью и смертью, внутренне стал совершенно другим человеком. А вот их хозяин труппы… Актеры не могли сказать точно, что в нем не так, быть может, причина в его похудении, но нрав Шан Сижуя переменился. Юань Лань, Жэнь Лю и прочие окружили Чэн Фэнтая, забрасывая его вопросами, а он болтал с ними и между делом листал приходно-расходную книгу Жэнь У, поговорить с Шан Сижуем наедине не осталось решительно никакой возможности. Шан Сижую тоже было не до разговоров, для современной пьесы он облачился в ципао с высоким жестким воротником и юбку мамяньцунь со складками по бокам, в волосах у него сверкали шпильки, инкрустированные драгоценными камнями, он как раз проигрывал в голове образ перед выходом на сцену! В перерывах он поглядывал на Чэн Фэнтая: бросит украдкой взор и забормочет себе под нос реплики, мало-помалу на Чэн Фэнтая он смотрел все дольше, а слова повторял все реже, спустя несколько минут и вовсе шептал что-то себе под нос, не отрывая от него взгляда.

Жэнь Лю подмигнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот полюбовался их поглупевшим хозяином труппы. Чэн Фэнтай и виду не подал, будто что-то не так, опустил взор и спросил:

– Шан-лаобань, это ты меня заговариваешь, что ли?

Шан Сижуй бросил повторять реплики и улыбнулся Чэн Фэнтаю, тот, глядя на него, улыбнулся в ответ. Так они и глядели друг на друга с глуповатыми улыбками, пока Шан Сижуй не сказал:

– Я припас для тебя хороший чай, иди попей.

Чэн Фэнтай ответил:

– Боюсь, не успею и пары глотков сделать, как придется уже уходить.

Пока они говорили, за кулисами начали готовиться к спектаклю, и гостям пора было удалиться. Все суетились, сновали вокруг них, точно передвижной цветастый занавес, оттенявший неподвижность и безмолвие этих двоих. Чэн Фэнтай протянул вдруг руку, желая коснуться лица Шан Сижуя, но тот нанес уже грим, одно прикосновение – и он все испортит, так что Чэн Фэнтай взял его за руки. Руки эти, с длинными тонкими пальцами, выглядели не в пример изящными, но стоило Чэн Фэнтаю сжать их в своих, и он почувствовал твердые костяшки, а также нащупал еще кое-что, впившееся ему в ладонь. Опустив взгляд, он увидел кольцо с крупным бриллиантом, которое подарил Шан Сижую много лет назад. Проведя пальцами по кольцу, Чэн Фэнтай сказал:

– Шан-лаобань, пойте как следует, а я пойду!

В глазах Шан Сижуя, огромных и блестящих, не отражалось никаких чувств. Чэн Фэнтай знал, что перед выходом на сцену Шан Сижуй всегда пребывает в таком состоянии, точно душа его уже покинула тело. Он еще раз напоследок сжал его руку, собрался уже отпустить его, как Шан Сижуй крепко схватил его за запястье в ответ!

У Чэн Фэнтая сердце едва не выпрыгнуло из груди:

– Шан-лаобань?

Шан Сижуй внимательно следил за ним с бесстрастным выражением лица, продолжая удерживать за руку, и лишь спустя долгое время наконец отпустил. Сердце Чэн Фэнтая потихоньку вернулось на прежнее место, он надел шляпу и вышел.

В театре все стихло, из-за глухоты Шан Сижуя зрителям пришлось разом отказаться от всех привычек, что они воспитали в себе за годы любви к искусству. Чэн Фэнтай сидел в ложе, выпрямив спину, на столе перед ним стоял прекрасный чай, который Шан Сижуй приказал заварить для особенного гостя, и его обволакивала ласковая подрагивающая тишина. Поднялся занавес, на сцену вышла Сяо Фэнсянь, и хотя она была всего лишь женщиной, которой тяжело выжить в этом презренном мире, ей были присущи пылкий нрав и чувство справедливости, и именно благодаря нраву и справедливости она и встретила своего генерала Сунпо.

Шан Сижуй мелкими шажками подошел к окну и, поглядывая из-за веера на Цай Э, пропел следующие строки:

С печалью на лице красавец поднимается ко мне,

Но стоит улыбнуться, и тревога вмиг его покинет,

Как ветерок, что, сосны навестив, покажется с луной младой в окне.

Он медленно опустил веер, открывая прекрасное лицо. Цай Э полюбил Сяо Фэнсянь с первого взгляда, запел в ответ:

Ночь глубока, повсюду аромат цветов, и тускл лунный свет,

Вдруг вижу белое лицо и одинокий силуэт,

Стоит она, задумавшись глубоко,

И в этом мире ветреных утех есть место чистой красоте.

Чэн Фэнтай смотрел на Шан Сижуя, и взор его застлала влажная дымка, но вовсе не от печали скорой разлуки, а, напротив, от радости. Каким ослепительно прекрасным казался Шан Сижуй, стоящий на сцене, цветы распускаются из грязи, а по небу плывут благовещие облака – все так, как и должно, гармонично и безмятежно. На сцене притворство Сяо Фэнсянь и Цай Э обернулось правдой, между ними зародились искренние чувства, и Чэн Фэнтай так засмотрелся, что не заметил, как прошла большая часть пьесы, он никак не