Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

это мне нравится. Выучишься – легче жить будет. Я вот не смог… – Он помолчал с минуту и добавил: – Потому, видно, все наперекосяк и пошло. Но мне чего… мне доживать помалу. Вот ездил в Гомель устраиваться. Знаешь, добрую квартирку присмотрел: отдельный вход, своя кухня, две комнаты. Одна тебе как раз подойдет. Поедем? Через неделю устроюсь на работу… Как ты, а?

– Не знаю. – Максим сник, посмурел. – Экзамены скоро.

– Ну да, понятно, сдавай экзамены, потом. Ты пойми, сынок, у тетки Проси своя дочка есть, которую кормить, поить и одевать надо. Думаешь, легко еще и племянника растить? Она, конечно, не прогонит, но ты и сам не маленький, должен войти в положение. Потом, скоро дядька Тимофей вернется… Какая ты ему родня? Нет, сын, надо уходить. Ладно – меня не было, а теперь? Батька, выходит, в стороне, а чужие люди кормят. Подумай, как это будет выглядеть. Похоже, настроила она против меня…

– Неправда, против вас не настраивала.

– Ну вот, опять – «вас». Кто ж родного батьку так называет.

– Я н-не привык, не заставляйте… – пробормотал Максим, опустив рыжую голову.

– Ладно, ладно, это я к слову, – поспешил Захар сгладить неловкость.

Он явно поторопился приблизить к себе сына, что называется, пережал. Хлопец он чувствительный и достаточно взрослый, наскоком не возьмешь, только навредишь. Тут надо не торопясь, всему свое время. И в кого он такой чувствительный? В Захаровом роду таких не было. И – рыжий. Откуда вдруг? Полина была темной, он – тоже, дед…

«В прадеда! Дед Савка был рыжим, – вспомнил он вдруг. – Вона через какое колено перекинулось».

– А ты знаешь, на кого похож? – спросил неожиданно Максима.

Тот поднял удивленные глаза и заморгал.

– Не…

– На деда Савку, это прадед твой. Я вот гляжу, гляжу – и только сейчас дошло. Вылитый дед Савка! – заулыбался он, радуясь невесть чему. – Крепкий, значит, и у нас корень. Да… Родство, сынок, штука сильная.

Это опять прозвучало наставительно, и Захар неловко умолк, улыбка его стаяла. Разговор никак не клеился. Прошли половину пути, а о главном так и не сказал. Когда же, если не сейчас?

Поравнявшись с кленом, он решительно остановился.

– Ты не торопишься?

– Да не особо.

– Пошли посидим.

Максим встрепенулся, кинул взгляд на дорогу, на житное поле и, ничего не ответив, свернул на узкую стежку. Он знал, конечно, о гибели матери под этим кленом и о ее распутстве в последний год жизни. «Доброхотливые» сельчане не преминули нажужжать в уши, это умеют.

Они устроились на лавочке, и Захар закурил, украдкой наблюдая за сыном. Тот сидел, по-стариковски сгорбясь, неподвижно, уставясь под ноги. Как у могилы. По существу, так оно и было. Здесь Полину растерзали волки, хоронить мало чего осталось.

Некоторое время сидели молча, и Захар чувствовал, что это молчание сближает их быстрей и надежней, нежели разговор. Словами всего не скажешь, да и какие придумаешь слова, чтобы передать кровное родство двух живых через мертвую и вместе с тем не затронуть прошлое Полины и его прошлое, чтобы отмести все наветы и не выдать сказочку вместо правды. У Захара таких слов не было.

Когда молчание слишком затянулось, он дотронулся до острого Максимова колена и спросил:

– Мамку хоть помнишь?

– Трошки помню, а больше – по фотокарточкам. У тетки Проси остались.

– Угу, так… Вот что, сынок, на улице, видно, про нее всякое трепали, так ты меньше верь. Люди разные: одни – со зла наговорят, другим лишь бы языки почесать, а толком никто ничего не знает. И я не знаю. Так что не слухай.

– Я и не слухаю.

– Вот и добре. Вот и молодец. Оно, видишь, один недослышит, другой переврет. А что они знают? Хотя бы про меня. Ничего не знают. И с дедом Евдокимом вышло… Этот Евдоким был штучка еще та! Тебе, скажем, говорили, что он моих батьков, деда и бабку твою, и старшего брата в Сибирь упек? Ага, не говорили, тут у них рот на замке. Так вот, вся семья там и сгинула. Хлопец ты взрослый, буду – начистоту. Я не ангел и крылышек себе на лопатки не приклеиваю. Однако, что мое – не отказываюсь, но и лишнего брать не хочу. Евдокиму я мстил. Понимаешь, мстил и не больше. Многие помнят, как он в коллективизацию выкаблучивался, голь перекатная. Мы в ту пору жили в достатке, потому что работали, спины не разгибая. Он же на мандолине дринькал. А как подвернулась возможность на чужом поживиться, тут тебе Евдоким и высунулся. Давняя это история, еще до революции наши семьи враждовали из-за куска земли. Такие дела, сын.

Захар ничего не выдумывал, так оно и было насчет вражды с Евдокимом. Он лишь кое о чем умалчивал, недоговаривал: о кабанчике, о том, что месть оказалась вынужденной, по существу, случайной. Но об этом родному сыну не скажешь.

– Такие вот дела, – повторил он. – На мамкиной могиле бываешь?

– На Радуницу был.

– Как там, ухожено?

– Да. С теткой Просей подправили. И Ксения Антиповна с Артемом приезжали…

– Его, значит, Артемом зовут. Я и забыл. Похож на своего батьку, на Савелия. Вылитый. А Ксения что, одна или замужем?

– Замужем.

– Что ж поделаешь, – вздохнул Захар, – жить-то надо. Одни умирают, другие остаются. Вона клен – стоит себе сотню лет, как ни в чем не бывало. А сколько тут пронеслось!..

– Дерево, что ему, – отозвался глухо Максим.

Он произнес это с таким видом, дескать, мы-то люди – не деревья, и Захар, готовый было сказать о Капитолине, осекся, окончательно уверившись, что сын его вполне взрослый человек.

Они посидели еще, Захар выкурил вторую папиросу, но здесь, под кленом, так и не решился заговорить о своих планах на женитьбу. Только по дороге, подходя к Метелице, не выдержал.

– Я вот что надумал… Понимаешь, мужикам одним хозяйствовать – только гроши переводить. И опять-таки, приготовить там, постирать… В общем, решили мы с теткой Капитолиной сойтись. Ты как?

– А что я, – пожал плечами Максим. – Дело ваше.

– Ну все-таки… Ты как с ее хлопцами?

– Нормально.

– Значит, ты не против?

– Глядите сами, что у меня спрашивать.

– Ну добре, добре. А ты подумай насчет Гомеля. Чего ж нам порознь… – Он замялся, сбавил шаг. – Мне тут к Василькову заглянуть надо. Ты иди.

Максим направился улицей, а Захар свернул на стежку и заторопился задами дворов.

7

Без малого восемь лет ждал Тимофей часа, когда сойдет с поезда и ступит на песчаную платформу своей родной станции. И