Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

вздохнул. Пешком шагать в такую мерзопакостную погоду на окраину города – это геройский поступок. Он не герой и жизнь одна, и одежда старенькая, и сам уж не такой прыткий, чтобы отмахаться от хулиганов или сбежать, и осенняя промозглая погода, и… И этих «и» было очень много. Но в то же время подмывало, что нужно шагать домой. В гостях хорошо, а дома спится лучше, хотя его никто не ждет. Эх, жизнь жизня – горечь полынная!..

Геннадий вспомнил бывшую супругу, как она обрадовалась перестройке. Одним горе, а для других – радость. Валька при советской власти не хотела работать на эту самую власть. Он уж сколько раз винил себя, что не нужно было ей потакать, а стукнуть кулаком по столу и отправить ее на фабрику, если так хочется заниматься шитьем. А он пожалел ее – маленькую и худенькую, как она будет пахать на этой фабрике. Думал, после замужества пройдет эта дурь. А спохватился, уже поздно было. Она слушать не хотела его. Устроилась сторожем в небольшую конторку. Главное, что запись в трудовой книжке была, а сама шмотки на заказ шила, а по выходным уезжала в соседний город и торговала на рынке. А бывало, к ним приходил неприметный мужичок, который забирал готовый товар и тут же выкладывал денежки за него. И Валька, едва закрывалась дверь за мужиком, раскладывала деньги на столе и принималась хвастаться, что не он, а она в доме мужик и главный добытчик. Это она кормит его и содержит – тоже. И шмотки на нем куплены на ее деньги, и спасибо сказал бы, что терпит его, а не выгоняет, как другие сделали, и… И этих «и» было несчитано. И все в ее пользу…

– А как же моя зарплата? – возмущался Геннадий. – Между прочим, у меня шестой разряд слесаря и руки золотые, как говорят, и моя зарплата одна из самых высоких на заводе, а доплаты за рацпредложения, а дежурства в выходные – это не считаешь? Раньше хвасталась подругам, что я много зарабатываю, а теперь оказывается, что я нахлебник. Знаешь, Валька, не нравится, тогда ищи другого, а попрекать меня не нужно.

– Твоих копеек не хватит даже мне на пудры и помады, – пренебрежительно отмахивалась Валька. – Раз в полгода дадут копейки, чтобы с голоду не подохли, и живи как хочешь. А жрать просишь каждый день. Даже три раза в день, да еще повкуснее. И куришь через каждые пять минут. Не напасешься! А сам не думаешь, на какие шиши тебя кормлю, пою и одеваю. Молчал бы уж – добытчик! Тоже мне – мужик!..

Разлаются. Валька подхватит баулы с товаром и опять куда-то уезжала. И так до следующего раза…

– Ты, Генка, открыл бы кооператив, как некоторые делают, да зарабатывал деньги, – опять завелась супруга. – Мне надоело слушать россказни, что деньги не дают, что задержали. Я что, должна разорваться? Ты каждый день за стол садишься и не спрашиваешь, откуда взяла. Мне осточертела такая жизнь. Это твои проблемы, что вам деньги не выплачивают. Думай. Иначе…

И Валентина неопределенно покрутила в воздухе рукой.

– Ты куском хлеба попрекаешь? – взвился Геннадий. – Я плевал с колокольни на эти деньги. Все словно с ума посходили. Одно на уме – деньги! А мне плевать на новую жизнь и на вас – тоже. У тебя вместо мозгов счетная машинка стоит, сколько можно содрать с клиента. А других мозгов, которые думают о семейной жизни, – нет, не было и не будет. Знаешь, Валька, порой думаю, зря женился на тебе. Столько хороших девок вокруг было, а угораздило в тебя влюбиться – маленькую и плюгавенькую. Мимо пройдешь и не заметишь. И что хорошего в тебе нашел – не понимаю… Хотел семью и детишек, а получил швейную фабрику. С утра и до ночи машинка тарахтит, и вся квартира в склад готовой и неготовой продукции превратилась. Вот тебе и любовь, и дружная семья, и куча ребятишек…

Он вздохнул.

– И я думала, что выйду замуж. И у нас будет все, что душе угодно. Как сыр в масле станем кататься, как ты обещал, но все осталось на словах. Ни денег, ни масла с сыром – ничего! Зато у тебя есть брат – дурачок, из-за которого даже детей заводить опасно. Ладно, буду думать своей счетной машинкой, которая вместо мозгов у меня, как ты говоришь, как мне дальше жить, – сказала Валька. – А ты сиди у разбитого корыта и мечтай о семейной жизни…

Встречи и презентации, ужины в ресторане и на природе, но без него, поездки с товаром и без товара и тоже без него. Один знакомый подвез, другой, а это старый друг, с кем тыщу лет не виделись. И снова друг, и опять друг… Геннадий давно стал подозревать неладное, но ругаться не хотелось. Ведь он же и сам не без греха. Жена в поездку и он за порог. Но всегда возвращался. Думал, обойдется и она вернется. Все же семья, что ни говори, хоть и не было детей. Но в один прекрасный денек она подала на развод и на раздел квартиры и имущества. Прожили двадцать лет, а оглянись и вспомнить нечего, кроме тряпок и нужных людей…

Геннадий Мурашов еще раз прислушался к осенней мороси, оторвался от стены и затрусил вдоль подъездов, стараясь не выходить на освещенные места. Матюгнулся, когда в темноте наступил в лужу. Ладно, не зачерпнул. Постоял на углу дома. Прислушался. Издалека донесся шум машины, а на проспекте заверещали сирены, но вскоре стихли. Видать, для острастки включили. Мол, мы стоим на посту. Геннадий затрусил в тени домов, не обращая на лужи.

Он добрался до больничного городка. По тротуару, который был в тени, зашагал в сторону улицы Нефтяников (в округе никакой нефти, а улицу назвали), затем свернул возле Дворца культуры (какая уж культура в наше время, когда быстрее услышишь матерные слова в свой адрес, чем ласковые, а еще могли по роже врезать…). Свернул на Гагарина и зашлепал в сторону городской окраины…

«Занесло, где Макар телят не пас!» – матюгнулся Геннадий Мурашов. Они разменивали квартиру, кстати, которую он получал на предприятии, как и гараж. Квартира была шикарная. Улучшенная планировка, две лоджии, престижный район, да еще новенькая – такой проект впервые строился в городе. И ему дали квартиру в этом доме. Как в лотерею выиграл, радовался он. Уже тогда за нее предлагали бешеные деньги. А сейчас цена на нее взлетела до небес. И эту