Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Слышь, Семка, помнится, ты же плавать не умел, – вытирая слезы, сказал Геннадий. – Уж не про себя ли ты рассказал?

И хохот грянул еще сильнее.

– Эть, придумают же, – удрученно сказал Семен. – Хоть ничего не говори. Сразу же приписали.

Он махнул рукой, посмотрел на них и загоготал, шлепая покалеченной рукой по столу.

Они засиделись допоздна. Кто-то притащил еще бутылку. Выпивали. И снова нескончаемые разговоры. Говорили обо всем. Но в основном вспоминали войну. За столом были все свои, кто прошел через войну, кто испытал то же, что и другие. И поэтому открывали свои души, и они были похожи – эти солдаты войны.

Давно стемнело, когда стали расходиться по домам.

– Назар, может, останешься? – сказал Семен и протяжно зевнул. – Ночь на дворе, как пойдешь?

– Дойду, сказал Назар, набросил на плечи фуфайку, шапку на глаза сдвинул. – Сюда добрался, и до дома дойду.

Он осторожно вышел на улицу. Долго стоял, прислушиваясь к деревне, и щурился, всматриваясь в редкие тусклые огоньки. Медленно шагнул и тут же растянулся.

– Растуды твою качель! – не удержался, рявкнул он. – Хоть под забором оставайся.

Но все же заелозил и принялся подниматься.

– Давай-ка помогу добраться до дома, – в темноте кто-то подхватил его.

Назар засопел, вырывая руку. Что-то знакомое показалось в женском голосе. И даже запах волос, когда она наклонилась к нему, тоже показался знакомым. Он закрутил головой. Отшатнулся.

– Еще не хватало, чтобы меня баба до дома провожала, – взвился он. – Я и сам в состоянии дойти.

– Уже заметила, в каком состоянии, – и в темноте раздался короткий смешок.

И снова его подхватили под руку.

– Ты? – даже не удивленно, а с яростью, что ли, рыкнул он. – Решила посмеяться надо мной, или надумала пожалеть калеку? И без тебя обойдусь, Валька.

Он рванул руку. Споткнулся и упал навзничь. Это была его первая любовь – Валька – гордая и неприступная, которая не простила его и выскочила замуж без любви, ему назло. А он все эти годы помнил о ней. И наверное, она оберегала его от смерти там – на фронте. А сейчас, когда она стояла рядом, Назар взбеленился.

– Да нужен ты мне! – вскинулась она. – Мать попросила, чтобы за тобой зашла. Нечего мне показывать характер. А то я свой покажу. Ты меня знаешь…

И не слушая его, подхватила под руку и повела по темным улицам в сторону дома.

Они шли, ругались. Спотыкались и оба падали. Снова поднимались и шагали по колдобинам, пока не добрались до дома. Ввалились в калитку. Снова упали. И уже не было силы подняться. Поддерживая друг друга, добрались до крыльца и молча уселись, стараясь прийти в себя.

Хлопнула дверь в избе. И на пороге появилась мать с керосиновой лампой в руках. Прищурилась, рассматривая при тусклом свете, потом всплеснула руками.

– Божечка мой! – воскликнула она. – Вас собаки драли или по деревне катали?

– Это Назарка меня по всей деревне катал. – Валентина ткнула в него пальцем и принялась осматривать порванное платье и фуфайку. – Ничего себе – проводила до дома. Нет уж, я лучше домой пойду. Целее буду.

И она принялась приводить в порядок растрепанные волосы, повязала платок и взялась счищать с одежды грязь и пыль. А потом поднялась, чтобы уйти.

– Не уходи, – неожиданно сказал Назар и похлопал по ступеньке. – Посиди со мной, как раньше бывало…

Валентина присела.

Назар сидел и молчал.

Она тоже не шевелилась.

Мать потопталась возле них, что-то спросила, они не ответили. Мать протяжно зевнула, прикрывая ладошкой рот, и скрылась в избе.

Они сидели и молчали.

– А помнишь, как я перед ледоставом через Ветвянку переплыл, когда ты замуж выходила? – неожиданно сказал он. – И опоздал…

– Дурак был, потому и поплыл, – помолчав, сказала Валентина. – Мог бы по мосту пройти. А если бы простыл да помер? Сейчас бы не пришлось сидеть…

Они снова замолчали.

Каждый думал о чем-то своем. Наверное, вспоминали прошлую жизнь. Да, скорее всего, что так и было…

Они долго сидели на крыльце. Едва заметно занимался рассвет. Темные предутренние сумерки окутали деревню.

– А я вспоминал тебя… – запнулся Назар. – Особенно на фронте. Наверное, ты оберегала меня от смерти…

Сказал и замолчал.

– И я вспоминала тебя, – задумчиво сказала Валентина. – Каждый день, месяцы и годы – всегда…

И тоже замолчала.

Они сидели и смотрели, как разгорался рассвет.

– И что теперь делать? – Он запнулся. – Я же вон какой…

Не договорил. Вздохнул.

– Надо жить, Назар, – наконец сказала она. – А как у нас сложится, чтобы людей не смешить – это от нас зависит…

И все так спокойно, словно она заранее все знала, что с ними будет.

Они продолжали сидеть, посматривая на рассвет. И вдруг внутри этого рассвета несмело защелкал соловей. Ему завторил другой, за ним еще один. И вот уже целый хор завел соловьиные трели.

Где-то еще шла война, а они слушали, как заливаются соловьи, смотрели на узенькую полоску рассвета и думали о будущей жизни. И они сидели на крыльце и внутри рассвета, и в то же время они были в нем – этом будущем – светлом и долгожданном…

Примечания

1

Мазарки – кладбище.