Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

было непривычно. Ему все казалось, что сейчас поднимется ротный, взмахнет пистолетом и протяжно закричит: «В атаку!». И он вскочит с солдатами. Закричат: «Ура!» – и помчатся на врага, чтобы гнать его с нашей земли, чтобы никогда, сволочи, не совались к нам, потому что нас не победить. И Назар заскрипел зубами протяжно, знобко – зло…

– Опять про войну думаешь? – покосилась мать. – И днем думы о ней, а ночами тем более.

Мать вздохнула и сгорбилась.

Назар покосился. Мать превратилась в старушку с той поры, как они ушли на фронт. Маленькая стала, сухонькая. И голова седая. Он вздохнул.

– Да, мам, о ней, проклятой, думы мои, – помолчав, сказал он. – Кто побывал там, тот до последнего своего часа о ней не забудет. Так и будет сниться ночами. Так и будут приходить погибшие дружки, кто в синь небесную поднялись журавушками. Будут стоять и смотреть. И ни словечка не скажут. А потом словно в тумане исчезнут. Утром поднимешься, а в душе тоска…

Сказал и принялся скручивать цигарку, а руки трясутся, махра рассыпается…

Мать покосилась. Молчком забрала кисет. Свернула козью ножку и подала ему.

– Ты бы сходил куда, – сказала она. – Вон, кто вернулся, у Семена собираются. Видать, тоже душами маются. Я бы бутылочку дала. Есть у меня припасенная. Посидел бы с ними, поговорил. Глядишь, на душе бы стало полегче, а то маешься, как неприкаянный…

Назар снова покосился на нее, но промолчал.

– Жениться бы тебе, Назарка, – неожиданно сказала мать. – Глядишь, ребятенок бы появился. Мне бы в радость, и у тебя заботушки бы прибавилось. Может, и дум бы стало поменьше.

Сказала она и задумалась.

– Придумала тоже – жениться, – буркнул Назар. – Я мимо зеркала прохожу и отворачиваюсь, чтобы себя не видеть. А ты – бабу…

Он мотнул головой и нахмурился.

– С лица воду не пить, как говорится, – упрямо сказала мать. – Вон сколько девок вокруг. Или все о своей Вальке сохнешь? Так одна живет. Не сложилась жизнь с мужиком-то. Еще до войны разбежались. А больше никого не захотела принимать. Видела ее, когда ты воевал. Про тебя спрашивала. Я ничего не утаила. Все рассказала, как есть. Она привет передавала…

– Ты ничего лучше не могла придумать? – взвился Назар. – Моей мордой детишек пугать, а ты Вальку чуть ли не сватаешь. Подумала бы перед тем, как разговор говорить. Дай бутылку! К Семену пойду, а то разлаемся…

Он сунул бутылку в карман, в другой положил небольшой сверток со снедью, как сказала мать, времена голодные. Прихватил кисет и подался со двора.

Прошел по улице вдоль нескольких домов и только заметил, что шагает без своей спутницы – палки. Хотел было повернуть обратно, но раздумал. Появись, мать снова заведет разговор про женитьбу, да еще Вальку приплетет. Нужен он ей, как корове пятая нога. Хотя, что говорить, на фронте частенько о ней вспоминал, но гордость не позволяла ей накисать, хотя не знал, что она одна живет. А сейчас тем более не пойдет к ней. Сразу скажет, пока был здоров, не нужна была, а теперь прибежал. Не дождется! И Назар зачертыхался…

Он остановился. Закурил. Прищурился, пытаясь сквозь мутную пелену рассмотреть, где он стоит и в какую сторону ему шагать. Он помнил, что Семен жил далековато от них. И нужно было идти в сторону речки, его изба стояла чуть ли не на краю обрыва. Ведь не зря же называли Васильевку пьяной. Она была раскидана по пологим холмам, где-то больше домов, в других местах меньше, а там всего штук пять изб виднеется. И вот среди этих пяти домов была и Семеновская изба.

Придерживаясь за заборы и плетни, Назар осторожно зашагал по деревне. Спотыкался и падал. Поднимался. Чертыхался и снова шагал. Он уж много раз пожалел, что не вернулся за палкой. Это в избе или во дворе он мог пройти с закрытыми глазами, а тут нужно каждый шаг делать на ощупь. Хоть ложись и ползи, как на фронте бывало. Но там было легче, как ему казалось, а тут сам нечистый голову сломит, а он тем более…

– Здоров был, Назар! – со стороны донесся старческий голос. – С возвращеньицем! Куда лыжи навострил?

– К Семену Мытникову иду, – приостановился Назар и закрутил головой. – А с кем я говорю? Что-то не припоминаю по голосу…

Он пожал плечами.

– Дык, дед Лександра я, – захекал старик. – Помнишь, как крапивой лупцевал, когда с дружками в колхозный сад залез? Хотел из берданки солью стрельнуть, да пожалел вас, оглоедов.

И тоненько засмеялся.

– А, помню, конечно, – закивал Назар. – Я уж думал, тебя на свете нет, а ты еще небо коптишь, дед Лександра.

И тоже криво засмеялся. Радовался, что узнают в деревне.

– А что со мной будет? – снова захекал старик. – Всех своих схоронил, а про меня, наверное, позабыли. Говоришь, к Семке идешь? Дык, мимо проскочил. Тебе нужно в проулок свернуть и по нему спускаться к речке.

Назар зачертыхался.

– Ладно, дед Лександра, я пошел. – Он развернулся и, придерживаясь за забор, зашагал. – Будь здоров, старик!

И снова заспотыкался. Падал. Поднимался и снова шагал, стараясь вспомнить дорогу. Редкий раз останавливался, когда его окликали. Недолгие разговоры и снова шел по разбитым, едва просохшим дорогам, пока не добрался до дома. Открыл калитку. Поднялся по ступеням, толкнул дверь и зашел, ударившись лбом об косяк.

– Здоров был, Семен! – потирая ушибленный лоб, сказал Назар. – Гостей принимаешь?

И затоптался возле двери.

Донеслись шаги, и из горницы появился Семен. Босиком, в галифе и гимнастерке с красной нашивкой о тяжелом ранении. Один рукав болтался. Из второго выглядывала покалеченная кисть. Он облапил Назара одной рукой и подтолкнул.

– Здоров был, солдат! – забасил он. – С возвращением, Назарка! Наши ряды пополняются. Проходи…

Назар не стал проходить в горницу. Остался в задней избе. Знал, что Семен бобылем живет. Назар подошел к столу. Положил сверток, а рядом поставил бутылку. Достал кисет и уселся на шаткую табуретку.

– Давай, Семка, выпьем за возвращение, – сказал он, выдернул тугую пробку, и по кухоньке потянуло сивухой. – Фу, зараза, вонючая!

Назар передернул плечами.

Они разлили по стаканам. Развернули сверток, в котором лежало несколько полураздавленных картошек в мундирах – это Назар раздавил, когда падал, горка мелкой рыбешки, кто-то из соседей поделился, пара лукавиц да головка чеснока. Вот все угощение. Да Семен поставил большую чашку с кислой капустой.

Они взяли стаканы. Не успели выпить, в дверь стукнули, и на пороге появился сосед, Николай Морозов, с ведром в руках, в котором была видна картошка с ростками,