Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

воздух пропах березовыми листьями, а еще лучше сказать – банным духом потянуло. Дома там и сям виднелись и возле каждого дома по две, а то и три-четыре березы растут. Он где-то слышал, что в березу молния не попадает. Наверное, так и есть, один из жителей повсюду насадил берез, да, наверное, и сами по себе разрослись за долгие годы. Может, когда-нибудь и были улицы в деревне, а сейчас – нет. Двор от двора – не докричишься, а между ними, да что говорить-то, повсюду березки хороводы водят. Наверное, поэтому и деревню назвали Колиными березками, а на деле-то она – Васильевка…

А там речка видна. Вроде неширокая, но извилистая – это заметно по кустам, росшим по берегам. На другой стороне лес растет, мрачный ельник в основном, поэтому удивительно было смотреть на светлые березы, что разрослись на этом берегу, как бы разделяя округу на темную и светлую. Акимов присел на холме. Прислушался. Васильевка словно вымерла, но у каждого человека своё время в этой жизни, одни умерли, а другие живут. Вот и водитель сказал, что в ней еще есть жители. А потом заметил собаку, что неторопливо протрусила в сторону приземистого дома. Гавкнула. Ей вторила другая собака. И тут же разорался петух, а следом еще один. И всё. Видать, всего лишь два петуха на всю деревню. А там мукнула корова. Кто-то еще держит кормилицу. Звякнуло ведро. Скрипнула калитка. Акимов обрадовался. Жива еще деревня, жива! И, подхватив сумку, направился к ближайшему дому…

Он подошел к забору и заглянул во двор. Тишина. Собачья будка стоит, а собаки не видно. Не было видно и хозяев. Двор заросший. Там и сям будылья крапивы и островками взъерошенный репейник. Забор с прорехами. По одну сторону небольшой садик, где яблоня виднеется, а на ней чудом сохранившиеся несколько желтоватых с красными боками яблок на самой верхушке. Видать, хозяева не дотянулись. Ждут, когда сами упадут. Недолго осталось ждать. Поздняя осень на дворе. Еще немного и снег полетит. Ну а останется одно-два яблока на вершинке, ударят морозы, и сморщатся они, потеряют свой яркий наряд. Так и будут висеть, пока птицы не склюют или ветром не собьет. А сейчас – яркие пятнышки на фоне поздней осени и тяжелых темно-серых облаков…

– Что надоть? – неожиданно раздался скрипучий невнятный голос и Петр Акимов вздрогнул, оглянулся и увидел перед собой невысокого сутулого старичка в фуфайке, из-под которой виднелась рубаха, заправленная в штаны, а на ногах были галоши. Он стоял, хмуро смотрел на незнакомца, держа в руках банку с молоком. – Что надоть, говорю?

– Это… – Акимов запнулся, не зная, с чего начать разговор. – Что хочу спросить… В деревне сдается дом, ну или комната недельки на две-три, но всё же лучше дом, чтобы мне никто не мешал. Я уплачу. У меня есть деньги. Если понравится в ваших краях, каждый год буду приезжать.

Сказал и замолчал, поглядывая на старика.

Старик удивленно вскинул брови. Приподнял фуражку и почесал голову. Опять натянул на глаза и из-под нее посмотрел на него. Впервые в этих краях появился странный чужак. Умный человек где-нить в городе комнату снял бы, ну, на крайний случай, в райцентре, до которого отсюда семь верст и все лесом, а этот в самую что ни на есть глухомань забрался и просит дом, чтобы ему никто не мешал. Да здесь и так жителей осталось всего на несколько холмиков на мазарках и не успеешь оглянуться, как одно название останется от деревни. А этот стоит и просит, чтобы ему не мешали. Рады бы помешать, да некому. Правда, странный тип. Все к людям поближе норовят, а этот от людей бежит, словно от проказы…

– А почему ты хочешь, чтобы тебе не мешали? – прищурившись, словно хотел заглянуть в душу, въедливо сказал старик. – Вроде на жулика не похож, а от людей хоронишься. Вроде всех знаю в округе, а тебя не помню. Правда, чужак объявился! – Он снял фуражку, хлопнул ею по колену и снова натянул на глаза. – Может, что-нибудь натворил, вот и решил в глуши отсидеться? Так я сразу скажу прямо и бесповоротно, что в нашей Васильевке ничего не своруешь. У кого было мало-мальски ценное, те уж давно в город перебрались, а тут остались десяток-другой стариков да пара собак на привязи и всё на этом. Лучше признайся, с какой целью решил поселиться в нашей деревне.

И снова с подозрением посмотрел на незнакомца.

– Как сказать… – Акимов снова запнулся, нахмурился, помолчал, потом мельком взглянул на окрестности Васильевки и небывалое – он стал открывать душу перед совершенно незнакомым человеком и это его не то, что удивило, а как-то не по себе стало от своих откровений. – Дело в том, что я люблю одиночество. Нет, даже не то что люблю, а привык к нему. Половину жизни прожил, а до сих пор один. Ни семьи, ни детей – никого. Как-то не сложилась моя жизнь в этом отношении. Времени не было, чтобы за девчонками ухаживать, чтобы семью создавать. На своей работе женился. Люблю возиться с механизмами. Чем сложнее он, тем интереснее для меня. Готов был дневать и ночевать на работе. И ночевал, и пахал как пчелка, а оглянулся и глазам не поверил, что жизнь-то моя на закат повернула, а я ничего, кроме своих чертежей и механизмов, да ежегодного отдыха на курорте или в санатории, ничего в жизни не увидел. Жизнь проходит, а вспомнить нечего, кроме своих железок. И так зацепило меня, что хотелось завязать глаза и бежать, лишь бы никого и ничего не видеть. А может, хочу от себя убежать. Или наоборот, найти себя – не знаю… Поэтому оказался в глуши. А теперь собираюсь поселиться в заброшенном доме и побыть вдвоем с одиночеством или сам в одиночестве – не знаю…

Сказал, вздохнул и снова нахмурился.

– А что в заброшенной избе делать? – удивленно сказал старик. – Не ровен час завалится и не выберешься. Здесь есть одна хорошая изба, можно сказать. Марья Инчикова жила, а по весне, в аккурат на Паску, дочка к себе забрала. Хворает Марья. Одной тяжело жить. Вот дочка и забрала к себе. Всё пригляд будет. А у тебя наоборот получается. Все к людям рвутся, а ты от них как черт от ладана. Чтой-то тут не то… – сказал старик и неопределенно покрутил в воздухе рукой, а потом содрал фуражку и хлопнул по ладони. – Ну, да ладно, так и быть. Айда со мной.