Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Покуда еще жить можно, – помолчав, сказал Иван. – Летом сюда наезжають отдыхающие. Много их! Одни на постой просятси, видите ли, не могут в палатках спать, комары заедають, а другим деревня не нужна, они сразу к речке подаютси. И неделю-другую живуть, лишь в соседнюю деревню, в магазин заезжають за хлебом аль крупой, а бывало, чтобы молочком разжитьси. Когда ягода поспеет, тоже недуром лезуть. Кто на машине, другие на рейсовом автобусе, а некоторые целую кодлу за собой тащат. С работы, видите ли, автобус выделили и они решили по ягоды съездить. Вот от таких ягодников самый разор для нас и природы. Меньше соберуть, зато все потопчуть, а уж сколько выпьють – это одному боженьке известно. Кто сам в автобус садитси, а других под руки затаскивають. И не ягоды нужны им, а пьянка на свежем воздухе и никакого присмотра. Пей и тут же можешь валятьси, и никто тебе за это ничего не сделаеть. А попробовали бы в городе такое учинить, их бы сразу под белы рученьки и в кутузку, а здеся можно… Эх, люди-людишки! – Он снова замолчал, потом взглянул на Евсея: – Осенью нас не забывають. Сам знаешь, скока грибов по осени. И едуть, и едуть, корзинами и мешками собирають, словно две жизни собралися жить. Да ты приезжай на следующий год и возьми скока тебе надобно, ан нет, он лучше выбросит, зато сейчас и под завязку. А зимой про нас забывають. Нечего делать в эту пору. Снегом замететь, и не докричишьси. Бывало, выйду на двор, а тишина такая, аж в ушах звенить. Ни лая собак, хотя их и так штуки две осталося, а остальные убежали или волки задрали – кто знаеть Стоишь и думаешь, а осталси ли кто живой в деревне? Ни звука, ни сани не скрипнуть, ни калитка, а машина тем более не проедеть в зимнюю пору. Тишина, снег вокруг, а до весны еще – ой, как далеко!. День короток зимний, а вечера и ночи долгие – страсть! Вроде все обговорим с Дарьей, она занимаетси своими бабскими делами, я что-нить делаю, а на часы взгляну, а там еще вечер. А впереди ночь. И ждешь, когда наступит утро и придеть новый день. Но самое страшное, Евсейка, – это помереть в морозы. А кто хоронить-то будеть? Один мужик и три старика на деревню. Земля мерзлая, ломом не возьмешь. Некому могилку копать. От двора до двора не докричишьси, а тем более не пролезешь в зимнюю пору. Стока намететь, по грудь сугробы, избы по крышу заносит. И боишьси, если помрешь зимой, никто и не узнаеть. Я уж Дарье сказал, что летом или по весне помру. Все веселее на душе. Помогут с могилкой. Отнесут на мазарки. Закопають и помянут, а я буду лежать под белой березкой и радоватьси, что помер вовремя и не мучил наших стариков лишней работой. Наверное, так и другие думають…

Он замолчал. Плечи опустились. Взгляд в землю. И не шевелится.

– А что же ты в город не переберешься, Иван? – сказал Евсей. – Забрал бы Дарью и подались туда. Устроились бы в домоуправление. Сам слесарем, Дарья дворником. Получили бы комнату. И живи – не хочу! Все лучше будет, чем здесь.

– Некуда уж подаватьси. Поздно, – завздыхал Иван. – Жизнь прошла. Отселе уходил молодым, и в эту землю вернуся, когда время придеть…

Плечи его опустились. Взгляд в землю. И не шевелится.

После завтрака Евсей засобирался и пошел к речке Ветвянке. Долго бродил по берегу, пытался найти место, где с отцом рыбачили, и не получилось. Посидел на обрыве, послушал, как картавит перекат, а потом пошел по гостям, в каждом доме оставлял гостинчики, которые привез с собой. Вроде в деревне осталось всего ничего жителей, а гляди же ты, новость, что он приехал, всех облетела. Сначала баба Вера пришла, когда они еще завтракали, поспрошала, а потом к себе зазвала. Как же, быть в деревне и соседей не навестить? Так не принято у нас. Не обмани! И Евсей пошел к ней. Он уж толком не помнил бабу Веру, давно уехали в город, а она будто вчера с ними рассталась. И говорила, и вспоминала о той, о прежней жизни, и было видно, как она рада, что Евсей не прошел мимо нее, а вот сидит рядышком и разговаривает. И она радовалась…

Потом у дядьки Николая Антохина посидел. С ним поговорили. Разговоры ни о чем. Больше вспоминали. А затем подался к Матвеевым. Там ждали его. По рюмашке хотели опрокинуть, за его приезд, но отказался. Ну ее – эту самогонку. Потом голова будет трещать. А вот от чая не отказался. Два стакана выдул с карамельками. И опять разговоры. И снова ни о чем, а больше вспоминали прошлую жизнь, да расспрашивали о городе, приветы брату передавали, чтобы не забывал их, а при случае, приехал. И так, пока не ушел… А там уже к Лосевым, к тетке Алене и дядьке Кирьяну заглянул. От всего отказался. Полон живот, а они потчуют. И стараются подложить побольше. Пусть снедь немудреная, зато от души. Он для вида небольшой кусочек съел и все на этом. Поговорили, повспоминали и снова к другим соседям. Нельзя пропустить. Мало соседей осталось. Он многих не помнил, а его знали, и брата не забыли, мать вспоминали с отцом. И так, пока в последней избе не побывал. И повсюду ему были рады. И в каждой семье разговоры, но больше вспоминали, чем заглядывали в будущее. Они жили прошлым, которое казалось светлым, и только разговоры о нем и никакие больше…

А вечером засиделись с Иваном. Пора бы на боковую, а они не могли угомониться. Оно и понятно, Иван был рад каждому, кто появлялся в деревне, а уж ему тем более. Столько лет не виделись. Вроде за эти два дня все переговорили и опять возвращались по десять раз и снова начинали вспоминать одно и то же. Каждый раз появлялось в разговорах что-то новое. И спать завалились далеко за полночь, но все равно, пока уснули, нет-нет опять начинали говорить, пока Дарья не утихомирила, пригрозила, ухватом прогуляться по хребтинам. Посмеялись и затихли…

А утром в дорогу. Пока собирал сумку, к дому потянулись соседи. Кто-то присел на низкую лавку, а другие притулились к забору. И заволновались, когда