Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Моя жинка, Дарья – дочь Епифана Гусева, нашего колхозного бригадира. Ай, ты уж всех позабыл, – сказал Иван, и она снова оглянулась на Евсея, потом сунула сероватый полотенчик.

– Держи утирку, сполосни руки. Будем вечерять. Не знали, что явишься, баньку бы спроворили.

– Ладно, и без бани неплохо, – сказал Евсей и уселся за стол. – У, как вкусно пахнет! Не хозяйка, а золото!

Он взглянул на Дарью и принялся осматривать стол.

Дарья поправила прядь волос, покосилась на него и заулыбалась. Угодил.

Уже после ужина они вышли на крыльцо. Подымить, как сказал Иван. Евсей стоял, смотрел по сторонам, а потом оглянулся на него.

– А ты знаешь, я не нашел могилки отца и деда с бабкой, – запнувшись, сказал он. – Вроде помнил, где они были, ходил по кладбищу, ходил и не нашел. Все обыскал, везде заглянул, а могилок словно в помине не было. Как же так, а?..

Он вскинулся, опять посмотрел на старого Ивана и опустил голову.

– А что ты хочешь, Евсей? – взглянул исподлобья Иван. – Стока лет не ездили, а хочешь, чтобы могилки сохранилися? За ними нужон пригляд, как за живыми людьми, а вы забросили. Так негоже делать. Надо приглядывать. Там подправил, здеся подкрасил, оградку поменял, аль еще что-нить сделал и на душе покойно, что они оттуда смотрють на нас и тоже радуютси, что не забываем их, помним, а вы – бросили. Это негоже, не по-людски. Эх, жизня, растуды твою в качель!..

Старый Иван вздохнул. Нахмурился. Глубокие морщины по лицу. Взгляд в землю.

Евсей молчал. Покосился на него. Казалось, носом ткнул. И не просто, а повозили не только носом, но и всей мордой, что забыли про отца, выбросили из памяти деда с бабкой. А сейчас приехал и жалуется – не нашел. А кто в этом виноват? Он вздохнул…

– На то были свои причины, что не приезжал, и не нужно меня винить в этом, – набычился Евсей. – Мы уехали пацанами из деревни. Полжизни пролетело. У каждого своя она – эта жизнь, и не у всех сладкая. И у меня не сахаром посыпана. Своих колдобин по горло хватило. Выбрал время и приехал. Только не ожидал, что такое увижу. Все же надеялся, что найду могилки, посижу возле них, но оказался возле разбитого корыта. Не спорю – это моя вина, которую не исправить. От дома осталось одно название. Исчезли могилки, словно нить оборвалась, которая связывала с прошлым. Уйдет наша изба в землю и вообще ничего не останется. Я пешком сюда добирался со станции. Ни одной машины, ни одного человека не встретил. Остановился на холме, смотрел на Васильевку и не узнавал ее – это небо и земля.

И обвел рукой окоем, словно хотел показать.

– Была деревня, а сейчас название осталося, – завздыхал Иван. – У, глазом не окинуть, какой была! А нынче посмотреть не на что… Не думал, что доживем до этого. Эх, лучше бы меня на мазарках закопали, чем глядеть на нынешнюю жизнь! – Он в сердцах сплюнул, растер плевок галошей и задымил быстро, хмуро-зло. – Я когда вернулси в деревню, думал, ну теперича заживу. Вроде работа была, и жизня шла, как в прежние времена. Я устроилси шоферить. Начиналася посевная, там уборочная подоспела, по осени картошка-моркошка и не успеешь оглянутьси, как зима приспела. Зимой немного полегче жилося. А когда жинка померла, вообще домой не появлялси. Дневал и ночевал на работе. Из хозяйства тока кошка осталаси да собака, но и та сбежала. А потом с Дарьей сошелси. Тоже одна куковала. Невмоготу жить одному, тем более в деревне. Я пропадал на работе, а Дарья занялася хозяйством. Раньше корову держали, а когда деревня стала разъезжатьси, продали. Есть свинка, пара овечек, несколько кур и гусей и все на этом. Много ль нам одним нужно? Да всего ничего. На наш век хватит. На пенсию вышел. С весны и до снега рыбалю, за грибами-ягодами ходим, а зимой зайцев гоняю. Они, заразы такие, на задах огородов бегають. Ничего не боятси, ушастые. А вечерами не знаем, чем занятси. Чего тока не передумаешь за ночь-то! Вроде жизня долгая была, а оглянешьси и вот оно – твое детство, где с мальцами носилися словно угорелые, где батя ремня давал за папироски, где… Эх, что говорить?.. Казалося, долгая жизня, а в то же время короткая. Не успели оглянутьси, она пролетела. Позади жизня, сейчас одни мысли, а впереди мазарки дожидаютси. Осталося шагнуть и все – закопали. А ты как живешь, Евсейка? А почто твой братан не приехал? Я частенько вспоминал вас…

Взглянул Иван и замолчал. Нахмурился. Уставился куда-то, и было видно, что мыслями он далеко. Может, в детство заглянул, а может, снова свою жизнь по листочкам перебирает и в стопки складывает. Да, наверное, так и есть…

– Как живу, говоришь… – задумался Евсей и пожал плечами. – Знаешь, Иван, я не смотрю в будущее. Наверное время такое наступило, когда чаще вспоминаешь, чем заглядываешь в новый день. О чем бы ни подумал, а мысли в прошлое возвращают. Нет смысла загадывать на завтрашний день, и тем более на долгие годы. Прошло то время, когда строили планы, когда смотрели в будущее и видели себя в нем. Прошло… Теперь не задумываюсь. Эх, жизнь растакущая! Ты правду говоришь, Иван. Порой сижу и понимаю, до чего наша жизнь короткая. Не успели оглянуться она пролетела. И мы постарели, и все вокруг постарело. Сюда приехал. Знал, что деревня умирает, но думал, пройдусь по улице, как в прежние времена, посмотрю, что с ней стало – с деревней-то, а оказалось, ее почти не осталось. А кто виноват в этом? Может, я с братом или такие же ребята, кто уехал из деревни и не вернулся? Эх, жизнь проклятущая!

Хмуро сказал Евсей и глаза в землю. Закурил, о чем-то задумался.

– А что ты хочешь? – вскинулся Иван и обвел рукой окоем. – Огромная была Васильевка. У, по холмам рассыпалася да вдоль Ветвянки растянулася, а еще на другом берегу стояли избы. Одни уезжали учитьси, другие отправилися за щастьем, а которых на мазарки снесли. Молодежь уехала, а обратно не торопилися. К примеру, меня взять. В город подалси. Думал, выучуся, потом вернуся. Ан нет, в городе интереснее оказалося. Театры, киношки, вода в квартире, уборная… И я осталси. Да полжизни по стройкам моталси. Всю страну изъездили. И многие ехали на учебу, а обратно никого не загонишь. А кто будеть в деревне работать, ежли молодежь