Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Евсей вздохнул, осматривая заросший двор. Зябко повел плечами. Взглянул на дальний лес, над которым кружились стаи черных птиц. Взглянул и поднялся. Оставил сумку на крыльце, а сам принялся отрывать доски. Отрывал и тут же складывал. Распахивал ставни, и казалось, изба прозрела, смотрела мутными от пыли, но все же открытыми окнами на речку и дальний лес. Вроде ожил дом. Он снова уселся на крыльце. Закурил. А как же без сигареты – она же первая помощница при думах. Закуришь и начинаешь вспоминать, принимаешься перекладывать листочки памяти из одной стопы в другую, а сам куришь и куришь…

Невольно взглянул на ранетки. И поморщился. Кислые – страсть! Но мать запретила вырубать. Пусть растет! Хлеба не просит. А что кислые, так сорт такой. Яблоня два или три раза ломалась. Один год уж думали, она погибнет, ан нет, от корня пошла и снова поднялась. Живучая оказалась. И до сих пор растет. Яблоня жива, а деревня умирает. А в том углу садика была малина, тепер не видно. Наверное, погибла от морозов или какой-нибудь напасти, а может, новые хозяева выкорчевали. За ней нужен уход, а если не присматривают, она разрастется, словно бурьяном заполонит округу. Наверное, так и есть… И снова взгляд пробежал по заросшему двору, от которого ничего не осталось, кроме бурьяна да старой яблони. Позади избы тянулся огород до Ветвянки, сплошь заросший бурьяном. Да, хозяев не стало и не только изба, но и двор умирает. Ладно, мать отдала избу новым жильцам, а то бы сейчас от нее одни развалины остались. Новые хозяева сколько лет прожили, поэтому и дом еще стоит, а у других давно уж в землю ушли избы. А родной дом стоит. Снаружи можно сказать, еще сохранился, а внутри умер. А родной ли, если два хозяина? Он пожал плечами. Не знал…

Входная дверь перекосилась. Евсей навалился, поднатужился, с трудом, но все же она распахнулась. Затхлый запах в лицо, аж дыхание перехватило. Шагнул внутрь. Остановился на небольшой веранде, опасливо глядя под ноги, как бы не провалиться. Темно. Подслеповатые, затянутые паутиной оконца не пропускали свет. Не забыл, на стене вешалка. Под руку попала фуфайка, вроде плащ, который громыхнул жестью, когда его задел. Что-то еще висело, но разве увидишь во тьме. Евсей нащупал дверную ручку и потянул. Дверь долго не поддавалась, но все-таки заскрипела и открылась. Открыл и прислонился к косяку. Затхлый воздух и сильный запах мышей. Что же они, бедняги, грызут в пустом доме? Повсюду клочья паутины. Везде толстый слой пыли. Несколько раз приезжали, когда мать забрали в город, правда, в избу не заходили. Новые хозяева. Пусть знакомые, но все же для них дом стал родным, но и для Евсея был дорогим, а в то же время стал чужим, и от этого чувства не избавишься. Не хотелось душу тревожить. Пусть прошлое остается в прошлом. Заходили к соседям, или поднимались на кладбище, которое было на холме, сплошь заросшее березками, а в избу не заглядывали. Чужая она, но в то же время как бы оставалась родной. И почему не заходили к новым хозяевам – он не мог объяснить, а сейчас приехал и не смог мимо пройти. Захотелось взглянуть на дом и понять, будет ли он родным или останется чужим…

Евсей стоял в дверях. Задняя изба – это было царство матери. Потянуло холодом и запахом старой золы – это от печи. Хорошая она была, хоть и небольшая. Раньше другая стояла. Чуть ли не половину задней избы занимала, и дров не напасешься. Да еще задымила в придачу. Мать мучилась с ней, а потом позвала из соседней деревни печника, старого Ивана, тот убрал печь, а на ее месте сложил новую. Вроде небольшая, а тепла на всю избу хватало. Да еще в передней избе стояла голландка. Если морозно, немного натопишь ее и ночью хоть одеяло скидывай. А утром все равно зябко…

Евсей шагнул в горницу. И опять остановился, когда под ногами подались половицы. Переступил на другие. Охнул, когда затрещали. И тут же отпрянул, опасаясь, что провалится. Шаг, другой и прислонился к косяку. На улице пасмурно, но этого хватало, чтобы заметить пылинки, кружившиеся в свете, падавшем из окон. В углу ворох одежды – это, наверное, новые хозяева забыли, а кровати не было, наверное, с собой забрали, а вещи оставили. Справа от дверей кровать. Евсей не забыл, у них тоже здесь стояла кровать. И играли тут же. А там сохранился платяной шкаф. В простенке между окнами еще видны следы от фотографий в рамках. Наверное, новые жильцы развесили на стенах, а Евсей не помнил, где у них были фотографии. Вроде на стене, а какой – он пожал плечами. Забыл… На одной дед с бабкой, а на другой мать и отец. Мать хотела вернуться в деревню. Думала, поживет в городе зиму-другую, а по весне вернется, но не удалось это сделать. По осени забрали мать, когда она занедужила, а к весне ее не стало. Тихо угасла, словно свечечка. Врачи сказали, рак у нее. За два месяца сгорела. В деревню не удалось увезти. В городе схоронили…

Евсей долго пробыл в избе. То прислонится к косяку и стоит, о чем-то думает, то стряхнет пыль и присядет на подоконник, то закурит и дымок расползается по избе. И сам думает. А спроси его, о чем думы твои, он не смог бы ответить. Пожал бы плечами, сам не знаю… Наверное, в душу пытаюсь заглянуть да жизнь вспоминаю, а что же еще?.. Он забыл про деревню, а от воспоминаний никуда не денется. Хочет или не хочет, они будут приходить, и тревожить душу, так и будут возвращать в далекое прошлое, где были живы родители, где они еще мальцами бегали на речку или в школу, а потом вместе с братом, они были близняшками, укатили учиться в город и там остались. Да что говорить-то?! Родился в деревне, а вспоминал про нее, когда в паспорт заглядывал, и все на этом, а детство, проведенное в родном доме, он не забыл. Словно два мирка в нем было. Про один думать не хотелось, а другой напоминал о себе. Все чаще ловил себя на том, о чем бы ни думал, а мысли все равно возвращались к родному дому. Заныла душа, когда встретил Антона Кувайцева и тот рассказал, что побывал