Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Он хмыкнул, вспоминая внучку.

– У нас тоже оторвы растут, – заулыбался Антон, и было видно, хоть обзывает внуков, а души в них не чает. – Три пацана. Погодки. К нам приходят, словно Мамай с войском прошелся по квартире. Все разнесут, все! – Он помолчал, потом снова взглянул: – А почему в деревню не ездишь? Я в прошлом году побывал. Впервые после Сахалина поехал. Что-то душа заболела. Дай, думаю, съезжу. Собрался и отправился в Васильевку. Это небо и земля, что с ней стало…

Антон Кувайцев нахмурился. Потом принялся рассказывать о родной деревне. От нее осталос не больше десятка дворов, а жителей по пальцам можно пересчитать. Вроде никто не видел, как приехал, а под вечер старики собрались возле Инютиных. Лето. Тепло. В избу не стали заходить, возле двора посидели. Обо всем говорили. Вспомнили тех, кто раньше жил в Васильевке, кто перебрался в город и остался там, кто уехал за тридевять земель и носа не кажет в деревне. А других уж давно снесли на мазарки, а присматривать за могилками некому – разъехались. А если взглянуть на страну, повсюду встретишь васильевских жителей. Вовку Егорова встретил на Сахалине, а с Петькой Назаровым столкнулся в Челябинске, Сашку Гана разыскали родственники из Германии, к себе переманили, тот бросил избу и умотал, а еще был слушок, будто Валька Еремеева вышла замуж и уехала в Америку, теперь лежит на берегу океана и на белый песочек поплевывает. Вон как всех разбросало! По всему свету разъехались в поисках хорошей жизни. А получилось ли найти? Никто не знает…

Антон Кувайцев рассказал, что в деревне не забыли Головиных. Про мать спрашивали, про него с братом. Евсей удивился. Он уж забыл думать про деревню. Казалось, давно ее нет – деревни-то, раскатали по бревнышку, сравняли с землей, а может, сгорела, как обычно бывает, когда деревни умирают, и лихие люди начинают шастать по домам в поисках наживы. Бросят окурок, и нет ее. Деревня умирает, когда снесут последнего жителя на мазарки. Год-другой, а то лет пять-шесть постоят дома и начинают умирать вслед за хозяевами. А если забредут лихие люди, тогда у деревни век еще короче. Подпустят красного петуха, так полыхнет, что оглянуться не успеешь, как от деревни одно лишь название останется. Но оказывается, до сей поры деревня стоит и жители есть. А если люди есть, значит, еще теплится жизнь. И Евсей снова удивленно качнул головой. Вот оно как, а он думал…

Давно ушел Антон Кувайцев. Обменялись телефонами и адресами, пообещали не теряться, и каждый отправился в свою сторону. А будут ли встречаться – никто не знает…

Евсей вернулся домой. Из головы не выходила встреча с земляком. Уж много лет прошло с той поры, когда Евсей с братом перебрались в город. Выучились, а обратно не хотелось возвращаться. Потом армия была. Вернулись и снова на свое предприятие. Женились. Дети подрастали. У Евсея семейная жизнь не сложилась. Разошлись. Один остался. Мать к себе забрал. Одной трудно в деревне. Отца давно снесли на мазарки. Евсей в школе учился, когда отец занемог. Думали, простыл. Отлежится и поднимется, как всегда бывало, ан нет, он с каждым днем слабел все больше и больше, а под весну, в аккурат за неделю до дня рождения, как Евсей помнил, отца не стало. Утром проснулись, а он не дышит. В ту зиму снегу намело – ужас! На двор не выйти. Дверь заметало. Снег под крышу лежал. Отец еще болел, а заставлял сыновей забираться на крышу и скидывать снег, лишь бы крыша не обвалилась под его тяжестью. А они рады-радешеньки. Игрой казалась уборка снега. Забросят деревянные лопаты на крышу, по лестнице поднимутся и начинают баловаться. Больше сами скатывались с крыши, чем снег убирали. Мать загонит домой, они по уши в снегу. Родители ругают, а им трын-трава…

Евсей помнил, как мать убивалась, когда отец помер. Криком кричала. Соседки отпаивали ее. Капли давали да какие-то таблетки. А отец лежал весь светлый, даже морщин не было, словно помолодел, и казалось, он улыбается. Вот сейчас откроет глаза, глянет на всех и засмеется.

Евсей вздохнул. Долгое время снился отец. И всегда живой. Приходил в снах. Улыбался, что-то расспрашивал, а Евсей отвечал ему. Отец слушает и кивает головой. Потом улыбнется и потихонечку уходит. Евсей окликнет, тот молчит. Взглянет, улыбка на лице и медленно удаляется. А бывало, рукой махнет, как всегда делал при жизни, и исчезнет за поворотом. Евсей пустится было за ним, а ноги во сне тяжелые, неподъемные. Проснется утром, на душе печаль. Но печаль светлая, словно знал, что еще не один раз они встретятся в снах. И всегда ждал этого…

Антон Кувайцев разбередил душу своими приветами. Евсей часто ловил себя на том, что все думы сводятся к Васильевке. Вроде о другом начинает думать, и не замечает, что снова мыслями там – в старой деревне, о которой думать забыл Казалось, она давно умерла, но жизнь теплилась в ней, и люди еще живут.

Все дни на работе, а вечерами отправлялся на дачу. Пусть дача – это всего лишь небольшой клочок земли, и домик больше похож на скворечник, но все же это дача, где отдыхает душа. Пусть грядок пара штук, яблонька да груша, а в дальнем углу куст смородины притулился к забору. Но этого вполне хватало одному. И дело не в урожае, а в самой душе. Приедет на дачу. Весь вечер копается на грядках. А сам думами со всеми и везде. И не успевал глазом моргнуть, уже ночь наступает, и нужно было возвращаться в город. Если погода позволяла, оставался с ночевкой. А много ль одному нужно? Да всего ничего! Топчан был. Чайник и кастрюлька есть. Приготовит супчик. Чай вскипятит с мятой и листочками. У, духмяный! Посидит за столом, супец похлебает. Потом кружку с чаем возьмет, выйдет на крыльцо и сидит до полуночи. А спроси, о чем думаешь, Евсей? Он ответить не сможет. Так, обо всем и о жизни – тоже…

Осенью, когда все дачные дела завершены, зарядили промозглые обложные дожди, и не нужно было спешить по делам, Евсей большую часть времени проводил дома. Книжки и газеты читал, пялился в телевизор, но глядел или нет передачи, да бог его знает, но все чаще ловил себя на том, что в мыслях