Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

тихо. Непривычно. Это страшило. Бабка Дарья поднялась. Опять громыхнула чайником. Повернулась к столу и выронила кружку. Ойкнула и прижала сухие морщинистые ладони ко рту. В углу, на своём привычном месте сидел дед Фёдор. Сгорбившись, руки на столе, даже видны чёрные каёмки под ногтями, хотя его обмывали хорошо. Она это помнит, а гляди ты, всё же грязь осталась. Видать, въелась за долгую жизнь, пока по грязи ползал. Он сидел, молчал и хмуро, исподлобья наблюдал за старой Макелихой. Она обмерла, боясь шевельнуться. Смотрела на мужа, хотела прочитать молитвы, с боженькой поговорить, но не могла ни единого слова вспомнить, лишь губы шевелились, и рука дёрнулась, чтобы перекреститься, но вновь повисла плетью.

– Дашутка, пошли со мной. – Она услышала голос Фёдора. – Плохо мне. Пойдём, а? – и так жалобно, так больно сказал, аж сердце у неё захолонуло, зажгло внутри, заколотилось неровно, с перебоями.

– Федечка, уходи, – шевельнулись губы Макелихи. – Хватит измываться. При жизни изгалялся как хотел и теперь продолжаешь. Устала я, измучилась. Уйди…

Говорит, а своего голоса не слышит. Хотела крикнуть, и не получается. Руку подняла, чтобы сделать крестное знамение, а она плетью повисла.

– Дашутка, я не измываюсь, – сказал Фёдор. – Я тоже устал от этой проклятущей жизни. Пошли, а? Вдвоём веселее будет.

– Сгинь, сгинь, – зашептала бабка Дарья и мысленно сделала крестное знамение. – Уйди, ирод!

В коридоре барака громыхнули тяжёлые неторопливые шаги. Медленно открываясь, заскрипела дверь. Старая Макелиха закричала.

– Дарья, что вопишь как оглашенная, аж на улице слыхать, – раздался голос соседа. – Что впотьмах сидишь? Хоть бы свет зажгла, – и было слышно, как он зашарил рукой по стене.

Бабка Дарья зажмурилась, когда вспыхнула неяркая мутная лампочка, и взглянула в угол. Фёдора не было, а на краю стола лежала подвядшая ромашка, такая же, какую она нашла на дороге.

На пороге стоял двухметровый сухопарый старик в засаленных штанах с пузырями на коленях, в выцветшей телогрейке, из-под которой выглядывала серая невзрачная рубаха, и в руках держал драную, кроличью шапку. Подслеповато сощурившись, посмотрел по сторонам.

– Что разоралась? – опять спросил он. – Не боись, не трону, не кровопивец.

– А тебе какое дело: хочу горло деру, хочу частушки распеваю, а могу барыню сплясать, – буркнула старая Макелиха и поправила платок, повязанный по глаза. – Что притащился, что надо? – недовольно сказала она, зная приставучий характер соседа.

– Это… Я что пришёл-то… – Он снова стал осматриваться. – Слышь, Дарья, а где Федькина тележка?

– А на кой тебе сдалась? – искоса взглянула Макелиха. – Ишь, не успели снести Фёдора на мазарки, как прибежал, хапуга! Что удумал?

– Это… – запнувшись, сказал сосед. – На ней флягу буду возить. Поставил и тащи себе, в ус не дуй. Там подшипники стоят заместо колёс. Края обобью железом, вечная тележка будет, не сломается. Отдай, всё равно никому не нужна. Федька-то не вернётся. Будет валяться его тележка, пока не сгниёт или ребятишки утащат, а я бы в дело приспособил. Банку молока дам. Ну, хочешь, сметанки добавлю, кусочек маслица. Мне гостинцы из деревни привезли…

– А вдруг, – перебивая его, прошамкала бабка Дарья. – Вот сейчас завалится Федька, по шеям накостыляет тебе, оглобля ходячая, а заодно мне попадёт, что чужого мужика в дом пустила и без спросу его вещи разбазариваю.

– Да ну, городишь всякую ерунду – Федька вернётся, – хохотнул старик и отмахнулся, потом ойкнул и торопливо оглянулся – позади никого не было. Он задумчиво посмотрел по сторонам, почесал лысину, потоптался и неуверенно сказал: – Знаешь, Дарья, я лучше на днях зайду. Башку затуманило, какая-то ерунда чудится, – и, неопределённо покрутив в воздухе рукой, крепко стукнулся лбом о низкую притолоку, чуть ли не вдвое сложился и торопливо выскочил, захлопнув дверь.

Под окнами раздались громкие долгие матюги, и донеслись быстрые шаги.

– О, шалопутный, – бормотнула старая Макелиха и опять стала кутаться в кофту. – Что-то лихоманит меня. Как бы ни разболеться…

И снова ночью пришёл её мужик, Фёдор. Присел в ногах. Прислонился к спинке и глядит жалобно так. Опять стал звать с собой. Да странно так и долго, будто на одном дыхании тянул: «Пошли со мной… пошли со мной… пошли со мной…». Звал, а губы не шевелились. Страховито стало…

– Ну что пристал как банный лист к заднице? – не выдержала бабка Дарья. – Вот настанет мой час и приду. Мимо не проскочу. Все там будем.

– А я знаю, что ты уже в дорогу собираешься, – сказал Фёдор. – Не боись, Дашутка. Приходи. Встречу тебя, и никогда уже не расстанемся. Дураком был, что тебя лупил. Это жизнь заставила. Сломала меня, как многих других, кого повстречал там. Не выдержал. Был мужиком, а превратился в калеку. Не хотел, чтобы нянькалась со мной. Поэтому руки распускал. Не к себе прижимал – от себя гнал, отталкивал, чтобы не жалела. Не обижайся, Дашутка, – ласково назвал, как бывало в молодости. – И сынок наш, Алёшенька, тоже ждёт. Он хороший, добрый. Знаешь, там всё есть – тебя не хватает.

И бабка Дарья не выдержала, ладошками прикрылась, ткнулась лицом в подушку и захлюпала носом. Долго всхлипывала, вспоминая слова Фёдора, а когда открыла глаза – растерялась. За окном было светло. Девятый час на ходиках, а она на кровати бока отлёживает. Закряхтела, поднялась. Ноги еле шевелятся, словно пудовые гири привязаны. Весь день ходила, нет-нет, а сама на кровать поглядывала, нет ли там Фёдора. А может, почудилось… Вон как голова разламывается – страсть! Но сама разговор вспоминает, каждое слово перебирает и думает…

На девять дней, а потом и на сороковины соседи поминать приходили. Сынок приезжал. Опять стал уговаривать, чтобы к ним перебралась. Уже комнатку освободили. Весёленькими обоями обклеили. Заграничную кровать поставили, и телевизор на комоде. Как на курортах заживёт – ни забот ни хлопот. А комнату в бараке нужно продать – лишняя обуза. Бабка Дарья отказалась. Как же уедешь, разве можно оставлять дом родной. Здесь всю жизнюшку прожила с Федечкой. Сами пристройку сделали, где она купалась да стирала. И печка хорошая. Вроде немного дров положишь, а так жарит, аж дышать нечем. Это её Федечка печь поставил. Все соседи завидовали. И здесь сынки родились. Себя винила – не Фёдора, а себя, что старший сынок погиб. Отсюда младшенького в жизнь отпустила. Женился. Хорошую девку взял. Добрую. Не лаются. Вон какой гладкий да чистенький перед ней стоит – обзавидуешься. Хорошо живут, в ладах. Не хочется обузой быть в его семье. Да и жить-то осталось всего ничего – она чуяла. Бабка Дарья промолчала, не стала говорить сыночку, что внутри всё сгорело, что есть-пить перестала,