Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

когда Фёдора схоронила, что он каждую ночь приходит, за собой зовёт. Не стала ему рассказывать. В себе утаила. И долго не отпускала Витяйку. Сидела за столом, обо всём расспрашивала и словно невзначай наказывала, чтобы с женой не лаялся, детишек воспитывал, а главное – в бутылку не заглядывал, потому что вся беда через неё приходит. Говорила и глаз с него не сводила, словно хотела каждую чёрточку запомнить. Хотя и так знала. Каждый шрамик помнила, каждую ссадинку. Всё наставления давала, а сама просила, чтобы на денёк-другой задержался, с ней побыл, что-то ещё хотела сказать, но не решилась, а лишь смотрела, смотрела и смотрела на него… А Витяйка собрался и уехал, наверное, дома заждались, как он сказал, а бабка Дарья долго стояла возле барака и глядела ему вслед, но сын торопился, ни разу не обернулся.

Старая Макелиха, напоследок помахав сыну, когда он скрылся за поворотом, ещё долго сидела на лавке возле своего барака. О чём-то думала. Смотрела в никуда, а взгляд светлый-светлый. Потом, словно решившись, вернулась домой. Нагрела воды. Помылась. Набросила широченную ночнушку. Покопалась в комоде. Достала стопочку белья и положила на табуретку на видное место – это смертная одёжка. Вытащила картонную коробку. Открыла. Достала просторные тапочки. Полюбовалась. В магазин завозили. Старухи сразу же раскупили. Одни брали, чтобы в них щеголять, а другие к последнему дню готовили. Вон какие красивые да лёгкие. В них будет удобно. Поставила коробку рядом с табуреткой. Выключила свет. Легла.

Долго лежала. Не спалось. Думала про жизнь, про детей и мужа. И всё же хоть и лупцевал Фёдор, а они хорошо прожили жизнь. Да, лупил. Бывало, что сильно. Но это из-за своей слабости. Не мог себе простить, что обезножил, не захотел быть обузой. А ведь раньше-то, если вспомнить, каким мужиком был – все бабы завидовали. Хозяйственный! Много не говорил. Вернётся с работы, стопочку опрокинет, навернёт чашку-другую, аж пот в три ручья, и сразу берётся за работу. То крышу надо подлатать, то забор поднять, то уголь привезти и разгрузить. Так и крутился до ночи. Вернётся, ребятишки уже спят. Холодной водой умоется. Ляжет рядом, прижмётся, аж дух захватывало, а сам что-то на ухо нашёптывает, усами щекочет и прижимается всё сильнее и сильнее. И здесь не выдерживаешь, к нему повернёшься и… «Эть, старая карга! Помирать собралась, а мысли-то греховные!» – пробормотала бабка Дарья. Вздохнула, и опять задумалась…

И снова закрутились мысли. Семь лет прождала Фёдора, когда его посадили за тельняшку. Даже слушать не захотели. Не стали разбираться, что не он своровал, а ему подсунули. Взяли и оправили в лагеря. Семь долгих и тяжёлых лет прождала. Одна ребятишек поднимала. Кто-то старался помочь, а некоторые носом тыкали, что Федька – ворюга. Ну, да бог им судья, каждый ответит за дела свои, никто не уйдёт от этого, а она уже давно всех простила. Туговато жилось, пока Фёдора не было. Голодно. На затирухе держались, где на траве или на пустом супе, но всё же выжили. Ничего, дождались отца.

Фёдор вернулся молчаливым. Так-то приходилось клещами каждое слово вытягивать, а потом вообще стал молчуном. Буркнет и всё на этом. Как хочешь, так и понимай его. И злым вернулся. Слово против не скажи, сразу в кошки-дыбошки. Затрясётся весь, белый, словно полотно, глаза бешеные, того и гляди кинется. Злость в нём от лагерей. Хоть и не рассказывал, как жилось в лагерях, но было видно, через многое прошёл. Поэтому озлобился. А пружинка треснула внутри, когда старшенький погиб. Бабка Дарья понимала его и давно не осуждала. Жизнь его сломала, не он сам. Грузом неподъёмным навалилась на него, придавила, а он не выдержал, щёлкнула пружинка внутри и всё – нет человека.

Старая Макелиха продолжала лежать. Сложила руки на груди и опять стала перебирать жизнь. Это бабы терпеливые. Сколько ни грузи бабу, а она тащит на себе. А мужики послабже будут. Некоторые сразу ломаются, а другие ещё терпят, потом они не выдерживают и щёлкают пружинки, превращая людей в пьяниц и лютых зверей. Так и с Федечкой случилось. Подкосила его смерть сына. Стал в бутылку заглядывать. Всё чаще и чаще. Но ещё держался. А потом, когда под поезд попал, пружина не щёлкнула – она на мелкие кусочки разлетелась. И Фёдор в зверя превратился. В страшного зверя. Но всё равно, Дарья давно простила его и не осуждала, потому что жизнь его сломала и растоптала, а он уже не смог выпрямиться – духу не хватило. Внутренний стержень сломался, который в человеке сохраняет человека. И покатился Фёдор под откос. И с каждым днём всё быстрее и быстрее. И катился, пока не попал под машину. Страшную смерть принял. А может, для него нынешняя жизнь была намного страшнее и смерть воспринял, как освобождение от всех бед, свалившихся на него в этой жизни. Скорее всего… Никто не знает, как Фёдор погиб. Может, не задавили, а сам сунулся под колёса, потому что другого выхода не видел, а бороться – устал, да и силы не было. Решиться на смерть не каждый человек сможет. Слабый не сможет – это точно. А Фёдор сделал. Значит, Фёдору хватило смелости, он шагнул за порог жизни, чтобы превратиться в прежнего Федечку, но в ином обличье и другом месте – в том месте, куда рано или поздно уходят все. И она уйдёт.

Старая Макелиха устала лежать. Бока заболели. Она поднялась. Опустила лёгкие ноги с кровати. Ночная рубаха большая. В прорезь видна обвисшая плоская грудь. Чего-то не хватает. Бабка Дарья наморщила и без того морщинистый лоб. Ох, божечка мой! Она цапнула себя за грудь и метнулась за занавеску, где мылась. Громыхнул таз. Включила свет. Перебрала вещи. Крестик лежал на полу. Впотьмах не заметила, как он соскользнул, когда мылась. Надела. Прижала рукой. На душе стало покойнее и светлее.

Побродила по дому. Останавливалась возле каждой вещи. Стояла, вспоминала, как покупали. Это целое событие, к которому долго готовились, по копеечке собирали деньги, покупали, дома насмотреться не могли, каждую пылинку сдували, пока опять не покупали новую вещь. А что можно было сделать своими руками, Фёдор делал сам. Хорошая мебель, добротная, хоть и неказистая с виду, но ещё сто лет прослужит, ежли не выбросят. Витяйка выкинет. Этот может. Вон у них вся мебель фабричная, словно зеркало. Зачем ему нужна старая. На дрова пустит, в печке сожжёт. Бабка Дарья завздыхала. Жалко стало мебелишку-то. Ведь это память, Фёдор