Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

кухни. Опять ухнув, внутри забулькало, заклокотало, не прекращался мат, которым награждал старую Макелиху, он выбросил обрубок вперёд. И так, пока не очутился на кухне, где, вцепившись в подоконник и в стол, привычно, рывком поднялся на низенькую табуретку, как на приступок, а оттуда перебрался в угол.

– Сейчас подам, – сказала баба Дарья и поставила перед ним глубокую металлическую миску, рядом ложку и придвинула хлеб. – На-кась, Федечка, покушай, полегчает… – и прикрылась руками, когда Фёдор ткнул кулаком.

Клокоча горлом, булькая, дед Фёдор трясущейся рукой старался донести ложку до впалого рта. Суп расплёскивался по столу. С каждым разом дорожка от чашки и до него становилась всё шире и шире. Матюгаясь, не выдержал, бросил ложку, звякнув, она улетела на пол, оттолкнул от себя чашку – суп выплеснулся на стол и, ухватившись за подоконник, опять сполз на пол.

Старая Макелиха смотрела, как дед Фёдор, рывками перебрасывая тело, добрался до двери, тычком открыл и, матерясь, добрался до тележки, которую загодя поставила возле входа Макелиха, взгромоздился на неё, вцепился в короткие палки и, утробно ухая, загрохотал по дороге в сторону шоссейки, на краю которой был небольшой базарчик и столовая, возле них-то и устраивался дед Фёдор. Там частенько останавливались машины. Кто-то из водителей торопился в столовую, а потом снова в рейс, а другие ходили по базарчику, выбирая овощи или фрукты, а то брали пару банок солений и тоже отправлялись в дорогу. И многие останавливались возле Фёдора, протягивали мелочишку, а бывало, что стопочку-другую наливали. И Фёдор вечером возвращался, и лыка не вязал. Потеряет тележку или свалится с неё, но ползёт домой. В снег ли, в грязь или мороз хрипит, рычит, ползёт по дороге вдоль бараков. Притихнет, а потом вскинется, и опять тело сжимается, изгибаясь, выворачивается, но движется к своему бараку. И страшно было смотреть, как руки с грязными цепкими пальцами, со сломанными ногтями, словно когти чудовищной птицы вгрызались в землю, судорогой сводило лицо, и долгий рывок вперёд – маленький шажок к дому. И так, пока не вваливался в комнату, а старая Макелиха забивалась в угол под иконы и молчала, смотрела, что вытворяет этот лиходей, или уходила в свой закуток на веранде и закрывалась. Ну его, ирода, от греха подальше!

Поглядывая в окошко, старая Макелиха частенько вспоминала, как они жили, пока мужик не попал под паровоз. Пусть Фёдор был неразговорчив, вечно хмурый, но и Дарья недалеко ушла от него. Тоже была молчаливой. Всё по хозяйству хлопотала. Шутка ли, три мужика в доме. И нужно всех накормить, напоить, одеть, обуть, да ещё в доме порядок навести. А бралась за стирку, так не знала, с чего начинать. Сыновья росли сорванцами. Всю грязь соберут, все лужи измерят, пока до дома дойдут. А мужнину одёжку возьмёт в руки и думает, с какого конца стирать. Вся в мазуте, насквозь! Потом старший сынок погиб, Фёдор почти перестал разговаривать. Если напивался, начинал матюгаться и кулаки показывать. Не часто, но бывало, что лупил. А Дарья терпела. Никому не жаловалась. Знала, если скажет, Фёдор ещё сильнее отмутузит. Вот и молчала, сор из избы не выносила.

Фёдор был живучим. Ничего не брало его. Ведь, будь на его месте другой человек, помер бы ещё на рельсах, когда поезд переехал, а Федька, как чурбак, скатился под откос и валялся там, пока обходчики не наткнулись. Врачи удивлялись и не могли понять, как же он остался в живых. У другого вся бы кровь вытекла, а этот же… Пока обходчики сообщили, врачи приехали, думали, что Фёдор умер, ан нет, он в чувство пришёл, а где обрубки, там кровь спеклась, коркой закрыло раны. Врачи были уверены, что не довезут до больницы, но Фёдор ещё дышал. И врачи сразу его на стол: резать, пилить, зашивать. У Дарьи, наткнувшись на засохшую кровь, ёкнуло сердце, и она бросилась разыскивать мужа. Помчалась в больницу, чтобы рядышком с мужем быть. Дни и ночи не отходила от него. С ложечки кормила и поила. А Фёдор, едва оклемавшись, первым делом ударил кулаком по голове. Не так больно стукнул, как обидно стало, но она привычно промолчала. Фёдор принялся обвинять, что из-за неё превратился в безногого калеку. Стал её виноватить, а она приняла это как должное.

Несколько месяцев мыкались по больницам, потом Фёдора выписали. Вернувшись, он с горя запил. Крепко. Правда, бывали светлые дни, но редко, когда день-другой отлёживался, с утра и до ночи матерился и плевался, а потом опять уходил в запой. Дарья удивлялась, как до сей поры не сгорел от этой проклятущей водки. Даже хвороба не привязывалась к нему. Ведь, сволота, пока до дома докувыркается, всю уличную грязь соберёт, во всех лужах побывает, а зимой так вообще руки обмораживал до волдырей, но утром поднимался и, как ни в чём не бывало, начинал пускать матюги. А потом взгромоздится на тележку и подаётся в сторону столовой. Шофера жалели его. Мало того, что задарма поили, так ещё жалеючи деньги совали и чекушок или бутылку дешёвого вина в карман подсовывали. И ведь ни разу не разбил бутылку, пока пьяный кувыркался по дороге, зараза такая! Вернётся, влезет на табуретку, вытащит бутылку, а она грязнючая, даже этикетку не разберёшь – столько проелозил по грязи да лужам и начинает пить. Страшно пил. С бульканьем, с хрипами, рычал, словно зверь, матюги во все стороны разбрасывал и подзывал Дарью. А она подходила. Молчком склонялась, и тогда он хватался за редкие волосы и начинал её таскать, всё норовил головой ударить об стол, бил кулачищами, куда ни попади, а она ойкала и прикрывалась, но молчала, не перечила ему. А Фёдор опять брался за стакан. Давясь, клокоча, допивал бутылку. Долго сидел, склонив голову к плечу, словно прислушивался, что внутри него делается, потом встрепенётся, зыркнет глазищами и начинал петь любимую песню «Чёрный ворон». Да и сам был похож на него. Нахохлившись, сидел за столом, плечики приподняты, крутил башкой, глядел исподлобья круглыми безумными глазами, пальцами, словно когтями, держался за край стола и ревел во всю глотку, аж лицо багровело и перекашивалось: «Чо… …он», «Чо… …он» и «Чо… …ой». И до той поры горланил, пока не падал с табуретки. Тюкнется башкой об пол, трепыхнётся, пытаясь подняться, а потом притихнет. Всё, уснул. Старая Макелиха торопливо крестилась, подхватывала его под мышки, волоком тащила до кровати, сдирала грязную одёжку, на матрас закатывала и прикрывала одеялом. Всё, будет дрыхнуть до утра, а потом снова