Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Так и сегодня, как всегда было. Суп расплескал, изматерился, саданул несколько раз кулаком, куда ни попади, и потащился на базарчик к столовой. А бабка Дарья привычно уселась возле окна и стала поджидать, когда он вернётся. Видела, как Фёдор наклонялся, вгоняя штыри в землю, и рывками елозил по ухабистой дороге, что протянулась вдоль старых бараков. И теперь жди его, к вечеру вернётся на бровях и начнёт куролесить, сволота.

Весь день в посёлке выли собаки, словно беду предвещали. Бабка Дарья плевалась, а потом начинала креститься. А в сумерках распахнулась дверь. На пороге стоял милиционер и соседка. Они-то и сообщили, что дед Фёдор попал под машину. Не уберёгся. А может, судьба устала. Грузовик сдавал назад и наехал на него, а может, сам сунулся под колесо – никто не видел. Голова целой осталась, а самого вдавило в тележку.

Сосед, Леонтий Чердынцев, сладил гроб. Старая Макелиха дала доски. По случаю приобрела у командированного. Соседей попросила, чтобы на чердак подняли, подальше от Фёдора, иначе пропьёт. Долго хранились, пока беда не пришла. Леонтий Чердынцев уговаривал, зачем большую домовину делать, доски портить? Хватило бы и маленького, под его размер, а старая Макелиха упёрлась. Что ни говори, а Фёдор был мужиком и домовина должна быть настоящей. В последний момент, когда Фёдора обмыли, одели и уложили на мягкую подушку, набитую запашистой сосновой стружкой, бабка Дарья исподтишка сунула новые ненадёванные ботинки. Вдруг пригодятся там. Тележка-то дома останется, а ходить нужно. И сунула. Один ботинок упал, а второй в углу затопорщился. Фёдор лежал на подушке, причёсанный, побритый, а лицо светлое-светлое, лишь небольшая хмурая морщинка возле глаз пробежала. «Вот и всё, успокоился мой Федечка», – пробормотала старая Макелиха и неловко погладила по жёстким седым волосам, а потом обняла его и заплакала. Сгорбилась, плечики затряслись.

– Дурёха, почто плачешь-то? – зашептала соседка, отвела Макелиху в сторону и посадила на лавку. – Радуйся, бабка Дарья, отмучилась. Всю жизнюшку на кулаках носил. Как ещё терпела-то, супостата этакого…

– Не я, а мой Федечка отмучился, – прижимая ладошки к впалому рту, сказала старая Макелиха. – Он с горя пил, с горя кулаки распускал, потому что хотел казаться мужиком, а не колодой с глазами. Не меня, а его жизнь давила, неподъёмным камнем к земле прижимала, а он до последнего дня противился… И видать, не выдержал – сломался. А теперь лежит спокойно и ничего ему не нужно.

И опять плечики затряслись.

Поминали дома. Младший сынок приехал. Всяких продуктов понавёз. Еле допёр полные сумки. Хотел, чтобы в столовой поминали, но бабка Дарья упёрлась. Где жили, там и помин будет. Заходили соседи, шептались старухи, крестились, поглядывая на старую икону, усаживались за стол, перешёптывались и ждали, когда перед ними поставят тарелки. Неторопливо хлебали, жевали беззубыми дёснами блины, пробовали кутью и хвалили Фёдора. А некоторые молчали. Правда, сосед, Васька Гонтарь, подвыпив, стал требовать, чтобы бабка Дарья сию же минуту вернула деньги, какие ейный мужик занимал на опохмелку, но ойкнул и притих, а потом быстро подхватился и смотался с поминок, когда младшенький сынок, Витенька, под рёбра ткнул кулачищем. Испугался Гонтарь.

Вечером, когда все разошлись по домам, младший сынок тоже засобирался.

– Мамка, может, всё-таки к нам переедешь? – сказал он, собирая сумку. – Комнатку освободим, а ежли хочешь, с ребятишками в спальне поселим. Всё веселее, чем одной. Заживёшь как у Христа за пазухой. Будешь лежать и в потолок поплёвывать. Подумай, мамака…

– Куда же я поеду отсюда, Витяйка? – привычно усевшись возле окна, сказала старая Макелиха и пристально всмотрелась в пустую дорогу, словно своего Федечку ждала. – Здесь наш дом, тут отца и Алёшеньку схоронили. Мои родители лежат. И бабка с дедом лежали, а теперь на месте старого кладбища дома построили. Куда же я от своих-то уеду? Нельзя, это не по-людски будет. А завтра пойду на кладбище, твоего папку проведаю, покушать отнесу ему, как принято. Видишь, нельзя мне ехать. Я тут нужна – им нужна. Да, что хочу сказать-то… – Она встрепенулась. – Сынок, когда помру, рядышком с отцом положи. Я давно местечко приготовила. Всю жизнюшку вместе были, и там не станем разлучаться. Не забудь… Да, еще… Досочки для домовины на чердаке лежат. Соседи покажут. Пусть дядька Леонтий Чердынцев домовину сделает, он много не запросит. Сколько дашь – этому рад. А Петряй Чалый – хапуга! Не соглашайся, если первым прибежит и станет уговаривать. Ежли что, лучше к Чердынцеву загляни. Здесь он, рядышком живёт, через два барака. Любой покажет…

– Тьфу ты, напридумывала же! – не удержался, чертыхнулся Витька, а сам сокрушённо качнул головой, заметив, как сильно сдала мать за последние дни – маленькая стала, сухонькая. – Хватит болтать, мамка. Живи, пока живётся! Ты скажи Вальке Макаркиной, пусть денька три-четыре поночует, а то одной-то тоскливо будет вечерами сидеть. А вдвоём всё же повеселее. Я гостинчик ей привезу. Ладно?

Бабка Дарья промолчала.

Чуть погодя, сын подошёл. Постоял рядышком. Потоптался, не зная, куда руки деть. Потом неловко погладил по плечу, и снова руки плетьми повисли.

– Ладно, мамака, я пойду, – сказал он, направляясь к двери. – Сейчас автобус будет. Не опоздать бы. Утром на работу. Я ещё приеду. Ты держись.

И вышел, притворив дверь.

Валька Макаркина три дня ночевала. А утром четвёртого дня недуром соскочила с кровати, всё крестилась, глядя на икону, потом сказала, что дел невпроворот, и засобиралась. Долго отнекивалась, всё топталась возле порога, когда старая Макелиха протянула новый цветастый платок с кистями – таких сейчас не делают. Глаза разгорелись от жадности, а брать-то стыдновато – что люди скажут. Но всё же жадность перевесила. Стыд – не дым, глаза не выест, и Валька, схватив платок, сунула его за пазуху и заторопилась – корова не доена стоит. Да и вообще… Она ещё раз перекрестилась, мельком взглянула на кровать, где эти ночи спала, и за собой захлопнула дверь. Ушла.

Старая Макелиха привалилась к подушке. Устала за последние дни. Не заметила, как задремала. Что-то непонятное снилось. Какие-то цветные обрывки мелькали перед глазами, снова бежала по лугу, ромашки срывала, и тут Фёдор заявился. Стоит на тропинке и смотрит, потом к ней потянулся. Бабка Дарья аж вскинулась, когда в темноте кто-то погладил по голове. Недуром рявкнула. Вздула светильник, отмахнулась, глаза протёрла, думала, спросонья показалось, а потом снова взглянула и ойкнула – Федька перед ней сидит и глядит опечаленно. Не привалился, как всегда к стенке или