Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

никто не пользуется, но и попам не отдает. На стенах похабные рисунки, матерные слова повсюду – руки бы отсохли. Сделали из церкви отхожее место – богохульники! Когда с Фёдором случилась беда, она вспомнила про Бога. За ним ухаживала, а пока спал, бегала в церковь, что была рядышком с больницей. Там научилась не молиться, а разговаривать с Богом. Обо всём говорила: про жизнь, про сына, Алёшеньку, потом про мужа своего, Фёдора и младшенького сынка не забывала, про Витяйку говорила, за него просила. Выговорится и на душе полегче становилось. Свечки ставила за здравие. Вернётся в больницу, а Фёдор лежит и зыркает глазищами, а сам норовит садануть при случае. А на следующий день снова отправлялась в церковь, едва мужик засыпал. И когда Фёдора привезла домой, тоже, бывало, перед иконой разговоры вела. Опустится на колени и всё рассказывает, советуется. Так и привыкла…

Бабка Дарья вздохнула. Сдёрнув полотенчик с гвоздя, быстро утёрлась, потом юбку до пят, кофту глухую, повязала косынку по брови, взгляд хмурый и недоверчивый. Толкнула худые ноги в растоптанные тапки и заторопилась обратно в барак, по дороге заглянув в комнату, откуда слышались хрипы и бульканье. Старуха Макелиха чертыхнулась: «Лучше бы задавили, супостата этакого. Разок бы поплакала и успокоилась. За что же мне такое наказание, – и тут же заторопилась, мелко принялась креститься. – Господи, прости меня! Грех про мужа такие слова говорить. Ведь не всегда плохим был, Федечка-то, а тока опосля несчастия слетел с катушек». Пробормотала, опять прислушалась и на кухню.

Поглядывая в окошко, старая Макелиха принялась готовить завтрак. Фёдор, мужик её, когда поженились, сразу наказал, чтобы день начинался со свежего супа. С любого. Главное, чтобы свежий, с огня, чтобы хлебнул и дух занялся. Потом, когда стал в рюмку заглядывать, мало кушал, а больше изгалялся. А под паровоз попал, вообще с катушек съехал. Бабка Дарья прислушалась. Из комнаты донеслось частое бульканье, прерывистые хрипы, потом дед Фёдор зашёлся в долгом кашле, вперемешку с чихом и протяжно-страшными матюгами. Что-что, а матюги умел пускать. Научился за семь долгих лет, покуда в лагерях за тельняшку сидел. Без вины завиноватила власть. Обходчик, сволота, подсунул в чемоданчик и шепнул охране. Фёдора арестовали. Власть не стала разбираться, а в назидание другим припаяли семь лет и отправили в лагеря. А Дарья осталась ждать с двумя малышами…

– Куда умызнула, паскуда? – по комнате разнёсся прерывистый булькающий голос деда Федора.

Старая Макелиха вздохнула, тряпкой вытерла руки, оглянулась на закуток, где за занавеской всегда спал Фёдор, и поспешила к нему.

– Я здесь, Федечка…

Казалось, перегар загустел, вязким облаком повис над кроватью. Ещё бы, столько времени не просыхать! Упёршись в грязную, скомканную простыню, дед Фёдор сидел, или старался усидеть, выставив вперёд короткие обрубки, которые были едва заметны из-под задравшихся обоссаных трусов – это всё, что осталось от его ног.

Бабка Дарья кинулась к комоду, выхватила чистые трусы и опустилась перед мужем на колени.

– Федечка, скидывай грязные, – не поднимая головы, сказала она. – Я те чистые натяну…

– Ишь, жалельщица выискалась, – медленно, с расстановкой загнусавил дед Фёдор, глазами выискивая, куда бы ударить, чтобы побольнее, чтобы плачем зашлась, чтобы кровянка брызнула и протяжно так. – Паску-у-уда! – и ткнул костлявым кулачищем.

Другая баба давно бы сбежала от этого супостата, а старая Макелиха живёт, молчком сносит побои, потому что знает, что Федечка без неё пропадёт. Никогда не жаловалась. Да и не принято в семье, чтобы сор из избы выносить, как говорится. Вот и терпела.

Раньше не лупил. Тяжёлый характер у Фёдора, но руки не распускал. Наоборот, мирно жили. Правда, мало разговаривал, а ещё реже улыбался. Вернулся после лагерей, стал нелюдимым. А под паровоз попал, тогда-то с катушек слетел. Стал пить по-чёрному, сволота. Бутылку поставит на стол и пьёт, а потом начинал песню горланить. Оттуда привёз, из лагерей. «Чёрный ворон» называется. В бараке, где они жили, все соседи знали эту песню, но она почему-то не полюбилась. Тяжёлая песня и мрачная, словно жизнь нынешняя. А Фёдор пел. Сначала тянул всю песню, старательно, во весь голос, соседей тревожил. Даже не пел, а каким-то утробным голосом тянул, а в последние годы, когда напивался, стал горланить, пока внутрях воздуха хватало. Видать, сам понимал, о чём поёт, и ладно: «Чо… …он», «Чо… …он» и «Чо… …ой», и так, пока замертво не валился на пол.

…За старшим сыном, Алёшенькой, она не уследила. С малых лет отбился от рук. Сначала школу прогуливал. Макелиха ругалась, а сын молчал, словно бирюк. Надуется, зыркает исподлобья, а потом убегает к бабке с дедом. Так и повадился, как что-нить натворит, сразу к бабке, а там привечали, заступались. А потом вовсе школу забросил. Дарья стала жаловаться Фёдору, тот отмахивался – с похмелья бывал, да ещё грозил, что кулака испробует, если начнёт приставать с пустяками. И Алёшенька вовсе распоясался. С такими же дружками, как сам, стали подворовывать из проходящих составов. И попались. Ему, как самому несмышленому, ничего не сделали. Штраф припаяли. А других посадили. Дарья ночами плакала, расстраивалась, а Фёдор говорил, что настоящий мужик должен испробовать всё, и тюрьму – тоже. Старший, Алёшка, за ум не взялся. Наоборот, как с цепи сорвался. На железную дорогу перестал ходить, зато в соседних бараках, которые стояли возле железной дороги, начал тащить, что под руки попадало, и сбывал в городе. Видели его на барахолке, когда за бесценок продавал ворованное. Ничего не боялся. Думал, опять простят, как малолетнего. Но оказалось, за всё нужно рассчитываться. И он расплатился, когда убегал от милиции. Сорвался с крыши и угодил прямиком на железный штырь, торчавший из земли. В спину вошёл, а из груди вылез. Говорят, что-то пытался сказать, но не получилось. Умер.

И, вернувшись с кладбища, Дарья впервые узнала, что такое мужнин кулак. Смертным боем бил. Её обвинил, что Алёшка погиб. А она не стала вину снимать с себя. Всё же мать. Всё же понимала, что не уследила за Алёшенькой, не воспитала так, как нужно было. А расплата за материнские ошибки – это смерть сына.

– Паскуда, что торчишь, аки столб посередь дороги? – хрипло забулькал дед Фёдор, одной рукой держался, чтобы не упасть, а другую протягивал к ней. – Уснула, что ль? Жрать подавай! – заревел он.

Старая Макелиха промолчала. На кухоньку пошла. Кастрюлями загремела.

Вцепившись в матрас, Фёдор медленно сполз на половичок. Упираясь руками в пол, ухая, воняя перегаром, который уже не выветривался, дед Фёдор рывком перебросил обрубок туловища в сторону