Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Но Николаю хотелось обратно. Друзей не хватало. Да много чего осталось там. Скучал он. Первое время после школы убегал в общежитие и засиживался допоздна, пока кто-нибудь из соседей не отправлял его домой. Но постепенно привык. И уже казалось, будто всегда жили тут. У него своя комната. Не уголок, как в общаге, а огромная комната, где был стол и шкаф, кровать и две табуретки возле стола, а еще стопочка книг на этажерке. И еще много свободного места оставалось.

И родители были довольны квартирой. Тоже своя комната. Батя проводил время на балконе или выходил во двор, где собирались мужики и играли в домино или подкидного дурака. И играли, пока жены по домам не разгоняли, словно детей мадых. А мать радовалась кухне. Одна хозяйка на всей кухне, как она смеялась. Не то что в общежитии. Две плиты, а желающих пруд-пруди. Кто первым успел занять конфорку, тот и будет стоять возле плиты, а остальные пусть дожидаются своей очереди, или готовьте у себя на плитке. А здесь, мать обводила рукой кухню – благодать!..

Вроде живи и радуйся в городе, а отец с каждым годом все чаще и чаще вспоминал деревню. А когда мать расхворалась и стала просить, чтобы ее схоронили на деревенском кладбище рядом с родителями, отец извелся. Как так, мать будет лежать там, а я в городе веселиться? Так не должно быть! Мать умерла. Они выполнили ее последнее желание – схоронили в родной деревне. И отец загоревал. Ничего не хочет. Ничего ему не нужно. Только и разговоры, что о матери.

Николай к тому времени вернулся из армии. Семью завел. Но отец поставил условие, чтобы жили с ним. А Николай рад этому. Думал, у отца хандра пройдет, ан нет, еще хлеще разболелся. Вези в деревню и все тут! Я согласен в развалюхе жить, лишь бы мать была рядом.

И Николай с отцом поехали туда. Избы, где жили дед с бабкой, давно уж не было. Даже печь и та развалилась. У дальней родни переночевали, на мазарки сходили, всех проведали. Николай раньше не задумывался, а тут своими глазами увидел, сколько у них родни тут лежит. И что-то дрогнуло в душе…

А вскоре оттуда раздался звонок. Дом на краю деревни продавали. Даже не дом – это громко сказано, а старую избу, вросшую в землю, чуть ли не по оконца. И отец стал на глазах оживать. И все торопил Николая, чтобы побыстрее купить его, а то из-под носа уведут. Так и пришлось мчаться туда, чтобы эту избушку купить. Взяли, и отец готов был в ней остаться, но Николаю едва удалось отговорить его, чтобы сделать ремонт, поставить сарайку, погреб обвалился, а там забор лежит, да с банькой проблема…

Главное – желанный дом, а каким он будет – это зависело от них. И они взялись за работу. А когда отец перевез вещи и наотрез отказался возвращаться в город, Николай понял, батя вернулся к себе.

…С той поры прошли годы. Николай остался в городе. Два сына после школы поступили в институт и обратно не вернулись. Жена все время проводила на даче, куда Николай редкий раз приезжал, но основное время стал проводить в деревне, когда отец занемог. И было видно, что старика покидают силы. Раньше с утра и до вечера крутился по хозяйству, а сейчас чуток повозится и устает, но виду старался не показывать. Присядет на крылечке, обхватит худые колени, уставится вдаль и молчит. А спроси его, о чем задумался, батя? Он взглянет блеклыми глазами и пожимает плечами. Обо всем, сынок, обо всем – о жизни задумался. И снова взгляд вдаль…

И сейчас, когда он приехал, отец засуетился, накрывая на стол, а Николай смотрел на него и душа ныла. Да, батя, сдаешь. И стопку предложил, а сам редкий раз опрокинет, а чтобы пить – этого не было.

Николай, когда батя перебрался в деревню, приехал к нему, когда свободное время было. Работа всегда находилась. Но потом, когда отец расхворался, Николаю приходилось все свободное время уделять ему. Ладно жена не ворчала. Понимала его. И отпускала, а сама занималась дачей.

Николай вышел на крыльцо. Закурил. Осмотрел двор. Вроде недавно был, а гляди ж ты, сколько хлама во дворе набралось. И сорняк разросся, стеной стоит. Не дело. Нужно убрать. Иначе все заполонит во дворе и не пройдешь. Да и полы бы перестелить в задней избе. Еще в прошлом году собирался, но времени не нашлось. А отец вскользь сказал, что нужно менять. Крысы источили, да в щели зимой дует, что к утру все тепло вытягивает. Так никаких дров не напасешься…

Следом за ним появился отец. Николай покосился на него. К земле-матушке клонит старика. Был крепким. В работе не угнаться. А сейчас перед ним сгорбленный старик, руки худые, да и ноги словно ходули торчат. Лицо изрезано глубокими морщинами и взгляд не живой, как прежде, а какой-то потухший, что ли…

– Двор зарос, что не пролезешь, – помолчав, кивнул Николай. – Вроде недавно скосил, а сорняк прет и прет как на дрожжах.

И снова ткнул пальцем.

– Пусть растет, – сказал старик. – Видать, его время пришло.

Сказал и замолчал – взгляд в землю.

Николай покосился на него. Раньше отец таким не был. Сам не сидел и ему не давал. А сейчас каким-то безразличным стал. Вон, нужно полы перебрать, сколько уже говорил отцу, он отмахивается. Ай, и так сойдет!

Из сарайки, прижимаясь к земле, выскользнула серая полосатая кошка, держа в зубах пойманную мышь. Увидела их на крыльце, приостановилась и сердито заурчала, словно они собрались отобрать у нее добычу, а потом скользнула в заросли сорняка и исчезла.

– Ладно, кошка ловит мышей, а то бы уже по головам стали ходить, – неожиданно буркнул отец. – Только и слышно: шур-шур, шур-шур…

– Вот и я говорю, что нужно в задней избе полы перебрать, – как бы невзначай сказал Николай. – Подпол обвалился, крысиные норы видны, полы щелястые. Так дело не пойдет, батя.

И опять взгляд на отца.

– И зачем тебе это нужно – не понимаю, – снова буркнул отец. – На мой век хватит этой избы. Лучше бы с Петькой Петровым на рыбалку съездил. Говорит, в этом году карася много развелось. Вот и лови…

Николай уж в который раз покосился на