Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Затарахтел мотоцикл. Неторопливо проехал мимо двора дядька Егор. Опять на рыбалку отправился. Вон и удочки видны. Наловит рыбы и раздаст соседям, а для себя оставит с десяток мелочишки и хватит на этом. Так было всякий раз после его рыбалок. А спроси, дядька Егор, почему ты рыбу раздаешь? Он усмехнется, мол, ничего ты, малец, в жизни не понимаешь. А что понимать-то? Столько времени потратил и все впустую. Ан нет, скажет он. Вот соседи скажут доброе слово за рыбу, которой угостил, и душа радуется. Мой батя, когда вернулся с войны без руки, так он многих спас от голода этой самой рыбой. Ловил и всю раздавал. А теперь и я раздаю, хотя и голода нет. Насупится и замолчит…

Николай прислушался. В доме тишина. Но было видно, отец выходил на двор. Галоши в росе. И следы еще не просохли. Наверное, в сарай ходил или в погреб, где хранились припасы на зиму.

Злобно залилась собака вдалеке, когда донесся шум машины, но тут же умолкла. Петух заорал. За ним другие отозвались. Кто-то говорит, горло прочищают, другие, что территорию метят, а Николай всегда думал, у кого петух голосистее, тому первому и будить деревню.

Двор заросший. Николай нахмурился. Отцу уже не под силу присматривать за порядком. Что-то стал в последнее время старик. Но виду старается не подавать. Все храбрится за работу, а силушка-то ушла. Николай замечал это, но ничего не говорил. Скажи ему, так сразу в кошки-дыбошки или, наоборот, начнет себя изводить, что ничего сделать не получается, что стал обузой в жизни и прочие проблемы. Батя, да как ты можешь быть обузой, если на тебе дом держится, а вместе с ним и наша семья?..

– А что сидишь? – заскрипела дверь, и на крыльцо вышел отец, словно и не удивился, что сын приехал. – Заходи, Кольша. Я уж чай вскипятил, яйца вкрутую сварил. Хотел было всмятку, как ты любишь, и не получилось. Всегда забываю вытащить. Колбаску нарезал – это в наш магазин привозили. Народищу понабежало – ужас! А мне Танька Ракова купила. А вчера баба Маня проведала меня. Гостинчик принесла. Сметану свежую да вкусную – страсть! Айда, пошвыркаем чай. А к чаю можно и…

Он щелкнул по горлу.

– Да ну, бать, – отмахнулся Николай и поднялся. – Утро раннее, а мы за рюмку. Не хочу. До вечера подождет твоя рюмка.

И отмахнулся, потом поднялся.

– Ну, как знаешь, неволить не стану, – сказал отец. – Айда, наверное, чай уж простыл. Пока дозовешься тебя…

Сказал и скрылся на веранде.

Отец говорил так, будто Николай вышел на минутку и задержался. Николай всегда этому удивлялся. Хоть через неделю или месяц, да что говорить, хоть через год появись тут, а разговоры будто не прекращались…

Николай остановился на веранде. Вдохнул и задержал дыхание. Повсюду пучки трав по стенам: матрешка, мята, богородка и еще какие-то, он уж названия забыл. А там чеснок висит и плетенки лука. Сколько говорил отцу, чтобы не мучился, не сажал ничего, ан нет, понасадит всего, что устанешь ухаживать, а отец только посмеивается. Посмотрю, как зимой будешь есть да нахваливать.

– А может, по капельке, а? – Отец щелкнул по горлу, когда они уселись за стол. – Ну, за приезд, а?

– Не хочу, – отмахнулся Николай и кивнул на окно. – Солнце еще не взошло, а ты за рюмку хватаешься. Говоришь, что болеешь, а сам… Если бы хандрил, не стал бы рюмку опрокидывать. Это ты, батя, хитришь. Скажи, что хотел увидеть меня, вот и придумал себе болячки, лишь бы я приехал.

Николай засмеялся.

– Ну, как знаешь, – разочарованно протянул старик, а по глазам видно, радуется, что сын не пьет. У других сами просят, а его сына не уговорить. – Молодца, что еще скажешь! Тогда и я не буду. А вчера заходил Генка Гунявый. Трясется весь. Пристал как банный лист, дай ему рюмку и все тут. Не ушел, пока не выпил. И опять пошел рюмки собирать по всей деревне. Ничего в жизни не нужно, окромя бутылки. А ты не такой…

И было видно, радуется за сына.

И они принялись швыркать чай, как привык говорить отец. Не один чайник выдували. Казалось, сахара не напасешься на них, а они по карамельке развернут, и вот катают ее во рту, прихлебывая из кружек. Не из чайных чашек или стаканов, а из кружек, как привыкли с давних пор. Утрутся полотенчиками и снова швыркают, да еще успевают поговорить. А какие разговоры-то? Да обо всем говорили, а потом начни перебирать, все о жизни, все о ней родимой…

Николай родился уже в городе, когда родители перебрались из деревни туда. Они с матерью были из одной деревни. Поступили в училище. А кто ближе всех? Тот, кого знаешь с малых лет. И получилось, что ближе и роднее друг у друга никого не было. И по распределению вместе отправились на завод. А вскоре решили пожениться. Свадьбу сыграли в деревне, а потом перебрались в город. Отец-то хотел остаться в деревне, а мать настояла на городе. И работы много, и выучиться можно на любую специальность, и квартиры дают, где есть горячая вода, и даже не нужно ходить в морозы в уборную. Свой туалет имеется. Но чтобы получить квартиру, нужно несколько лет проработать на заводе или стройке. И уговорила. Уехали…

Первые года жили в семейном общежитии. Правда, общее житие. Все и всё на виду. Ничего не скроется от соседских глаз. Но жили дружно. Николай помнил эти времена. Он родился в общежитии. И вырос тут же. Пусть смутно, но все же помнил, как отмечали праздники всем этажом. Собирались в комнате отдыха, каждый приносил что-нибудь и гуляли. И песни пели. И ребятишки носились тут же. Хватали куски со стола и опять убегали. В школу пошел отсюда же. А школа рядышком была. Через дорогу перебежишь и вот она – родимая. Водители ругались, грозили кулаками, когда они толпой мчались через дорогу. И возвращались по нескольку человек. А еще можно было зайти в любую комнату и тебе помогут с уроками или накормят, если голодный. Словно так и должно быть. Весело было. А потом они получили квартиру…

И в первый же вечер, когда они перетащили вещи, Николай побродил по квартире, а потом запросился домой – в общежитие.

– Сынок, твой дом здесь, – засмеялась мать. – Столько