Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

дверях и наблюдал за каждым его движением, то и дело тыча, что он неправильно делает, что раньше были мастера, а сейчас одно название. И бубнил, и бубнил над ухом. Другой бы давно психанул и бросил работу, а Николай лишь посмеивался, радуясь, что батя стал оживать. Вон как ругается, да весь день топтался рядом с ним. А раньше приедешь, он с кровати не слезал. А то в окно смотрел на мазарки, словно туда собрался. Ничего, батя, еще рано тебе на мазарки. Я уж покоя не дам. Живи, пока живется…

Николай осмотрел полы. Хорошо получились – ни щелочки! Осталось по периметру замазать стены, покрасить полы и все на этом. Нет, не все. Еще много работы. Ничего, справимся. Он веником вымел мусор. Выбросил на улицу. Еще раз огляделся. Вроде все сделал, что было задумано на сегодня. Вышел на крыльцо и удивленно взглянул на вечерние сумерки.

Заскрипела калитка. Во двор зашел отец, увидел сына. Шаркая галошами, подошел и присел рядом с ним. На ступеньку поставил банку с молоком.

– Будешь молочко? – сказал отец. – К Верке Горбатовой ходил. Молоко взял для тебя. Ты же любишь. Попей. Баньку не топил. Воды нагрел и все. Завтра истопим. Я уж новый веничек собрал. Запашистый – страсть!

Николай взял банку. Долго пил из нее. Отдуваясь, поставил обратно и вытер белые усы.

– Вкусно, – сказал он, достал сигареты и закурил. – Устал. Ладно, Ванька помог, а то бы один заплюхался.

Он устало вздохнул и уставился на вечернюю деревню.

– Все сделал, сынок? – сказал отец. – Столько работы перелопатил. Меня уж спрашивали, кагда обмывать будем, а я отмахиваюсь. Рано еще. Работы непочатый край. Вот все переделаем, тогда уж посидим. По стопочке опрокинем, песни попоем. Что скажешь, сынок?

– Твоя правда, батя, – вздохнул Николай. – Вот закончу с задней избой, потом нужно баньку подправить. Ты будешь помогать, а то одному несподручно. Да сарайку нужно до ума довести. Вдвоем справимся, помощь не придется собирать?

Сказал и покосился на отца.

– Конечно, сами справимся, – зачастил отец. – Не впервой же нам. Сынок, загородку бы подправить. Соседские куры так и лезут к нам, весь садик истоптали. А еще бы дрова из лессу привезти. Я с машиной и лесником договорюсь. Что скажешь, сынок?

– Сделаем, конечно, – покосился на него Николай. – У нас работы непочатый край, а ты помирать собирался. Рано еще на мазарки-то. Глянь, какая красотища!

Николай задрал голову и ткнул пальцем в иссиня-черное небо, сплошь усеянное мириадами звезд.

– Это души людские, – сказал отец. – И наша мамка там. Смотрит сверху и радуется за нас, что вот так сидим вдвоем на крылечке и разговариваем.

Он замолчал, глядя в темные небеса, сплошь усеянные звездами.

И они сидели рядышком на крыльце. Две фигурки, освещаемые лунным светом. Деревня давно уж спала, а отец и сын смотрели на звезды, что перемигивались в вышине, и думали. О чем? Конечно о жизни! О чем же еще можно было думать. О жизни, о ней – родимой…

А над деревней стояла звенящая тишина…

У каждого своя голгофа

Старуха Макелиха заметалась на кровати. Тоненько застонала, но тут же смолкла. А потом беспокойно зашарила узловатыми пальцами по впалой груди. Вцепилась в край лоскутного одеяла. Рывком сдёрнула с себя и прерывисто, с каким-то посвистом и похрипываниями в груди, вздохнула. Дышать стало полегче, но в то же время зазнобило, и она опять потянула одеяло на себя. Воздух в комнате сырой, холодный и такой плотный, что казалось, его можно потрогать руками. Бабка Дарья поёжилась и открыла глаза. Там, в беспокойном сне, она спешила по тропке навстречу своему Федечке. С работы встречала, как в молодости бывало, а наткнулась на его потёртый открытый чемоданчик с блестящими уголками. Неподалеку свёрточек, наверное, остатки от обеда. В траве тёмной зеленью сверкнула разбитая бутылка. Рядом чернела лужица крови, а над ней мухи: зелёные, мясные, жирные. Сколько лет снится один и тот же сон, как Фёдора, мужика её, паровозом переехало, когда он под составами перебирался через пути. Сама кляла мужика, но в то же время в душе жалела его, а виду не показывала. Потому что нельзя. Потому что хуже будет. Она перекрестилась и вздрогнула, когда из-за занавески раздались хрипы вперемешку с бульканьем и матерными словами.

Бабка Дарья взглянула на ходики и неслышно сползла с кровати. Приоткрыла дверь на веранду, которую ещё в молодости пристроил Федька к бараку, где они стали жить после свадьбы. Эти бараки стояли на окраине города. Рядом шоссейка, за ней огромный луг, а в сторону взять, там депо было, где Фёдор работал, пока ему ноги не отрезало. Старая Макелиха оглянулась и прошла в дальний закуток. Там стояли вёдра с водой. Здесь она стирала, тут же умывалась. Своей бани не было, а в городскую не набегаешься – далеко и народищу уйма. Вот и приспособилась на веранде устраивать постирушки. И в комнате не помоешься, ежли Фёдор пьяный. Сюда уходила, скрываясь от мужа, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. Огляделась в закутке. Сняла рубаху, передёрнула худыми плечами, и сразу мурашки появились. Зябко в пристройке. Не стала носить воду на кухоньку и греть её, а сразу ополоснулась холодной, что с вечера заготовила, аж дух занялся. Посмотрелась в тусклое засиженное мухами небольшое зеркало, висевшее на стене. Тёмное лицо в глубоких морщинах. Нос крючковатый, нависший над верхней губой. Провалившийся беззубый рот. Большие складки избороздили лоб. Седые волосы редкими клочьями на голове. Откуда они будут густыми, ежели Федька, супостат этакий, с корнем повыдирал. Промеж вислых плоских грудей вился чёрный шнурок с простеньким крестиком. Крестик есть, а молиться не научилась. Так, что в голову придёт, то и бормотала. Раньше не ходила молиться. Церковь-то была, но после революции вздумали рушить. Борьба шла с попами. Рассказывали, как бомбу подложили, бабахнуло, почти во всех домах стёкла повылетали, а церковь на месте, лишь штукатурка осыпалась. Хотели крест стащить, и не получилось. Крест погнули и всё. С той поры так и остался, словно не в небо смотрит, а земле-матушке кланяется. Не получилось с церковью совладать и тогда рукой махнули, плюнули и сделали склад из неё. Инвентарь хранили да разное барахло. А потом пионерский лагерь открыли. Года два-три лагерь был. А потом военным отдали. Кавалерийский отряд был. И церковь в конюшню превратили, всё внутри изгадили. А потом забросили, когда отряд в соседний город перевели. И по сей день она пустая стоит,