Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Он вышел из избы. Притворил дверь. Уселся на стылую досочку. Закурил. Сидел и смотрел на деревню, от которой осталось всего ничего, дворов десять, а остальные дома чернеют прорехами, а то и вовсе ушли в землю. И этих ушедших в землю изб было куда больше, чем оставшихся.

Евсей курил, осматривая деревню. Отсюда не особенно ее видно. Вся округа позаросла березами. Дядька Николай постарался. По весне лопаются почки и листва бледно-зеленая, словно призрачная. Вроде много листвы, а в то же время под березками светло. Да и они сами светлые, праздничные. И летом хорошо было под ними сидеть. Шумит листва, словно нашептывает. Наступал вечер, соседи выходили на улицу. Садились на лавки возле дворов и начинали перекликаться. А в праздники собирались на берегу Ветвянки. Там тоже березки растут. Каждая хозяйка приносила угощение и ну давай гулять! Весело было, радостно, а сейчас пустынно, а поэтому и на душе печально…

Заросший двор. Бурьян чуть ли не до пояса. Будылья в руку толщиной, косой не возьмешь. Стеной стоит, все заполонил. А раньше богородка росла и еще меленькая трава. Куры бродили, выискивая пищу. И петух орал, словно оглашенный. Первым заводилой был на деревне. Первым подавал сигнал. Заорет, аж просыпаешься, и тут же по всей деревне начиналась перекличка. И снова недуром петух загорланил, и сразу наступала тишина, словно он сигнал давал, когда орать, когда молчать. А потом весь день выхаживает рядом с курами. Найдет что-нибудь и подзывает, а сам косится на тебя, чтобы не мешался. Мать еще гусей держала. Раньше в дальнем конце двора, возле вороток, лежала разрезанная покрышка от «Беларуси», а теперь ее не видно. Наверное, выбросили новые хозяева. Это была поилка для гусей. И гуси останавливались возле нее. Задерут головы и гогочут. А еще птица была, и поросенок бегал, козу держали и корову, они с братом уехали в город, мать осталась одна и с каждым годом все меньше животины держала, в последнее время бегали пяток кур, да и тех отдали соседям, когда мать забрали в город. Да, много всего было, а сейчас осталась только память о тех временах…

Однако наступал вечер, а он еще не был на кладбище, но уже надо было думать о ночлеге. Он взглянул на низкое небо, затянутое облаками. Редкий раз показывалось солнце, но уже не грело. Выглянет и спрячется. Выглянет и снова скрывается. На улице холодно, а переночевать нужно. Хочешь или нет, а все же придется искать ночлег. Евсей закрутил головой. Задумался. Вернулся в избу. Побродил по ней. Рука нащупала выключатель, да откуда возьмется электричество, ежели столько лет никто не живет. А рука привычно сунулась к нему. Что ты, память, со мной делаешь?..

Евсей мотнул головой. Брат забирал мать. А Евсей не смог приехать. Работал. Но мать к нему привезли, потому что он жил один, а у брата была семья и жена еще та стерва. Мать до последнего дня своего у него прожила. У младшенького, как принято было. Брат пару раз съездил в деревню, когда мать забрали в город, но в избу не заходил, где хозяйничали новые жильцы, а после смерти матери перестал ездить, потому что дом чужим казался, да и желания не было, честно сказать. Евсей несколько раз появлялся в деревне, и не заходил в родной дом. Постоит возле двора, посидит на лавке, поговорит с соседями, а потом засобирается и уходит к кому-нибудь в гости, чтобы в одиночестве не коротать вечер и ночь. С той поры прошло много лет…

Он оглянулся на сарай. Крыша видна среди бурьяна и часть стены, а остальное уж давно в земле лежит. Евсей помнил, как с братом ночевали на сеновале. Улягутся на приготовленную постель и долго лежали, о чем-нибудь разговаривали. Да и какие разговоры у мальчишек?! Конечно же про игры, про друзей, рыбалка и купание в речке, ягоды и грибы… Да много всего было, о чем можно поговорить. А Евсей любил слушать деревню. Уляжется, закинет руки за голову и притихнет. Брат уж давно посыпохивает, а ему не спится. Ночью хорошо слышно, как корова мукнула, а у Петровых собака загавкала. Дурная – страсть! Мимо не пройдешь, как бросалась. Никому покоя не давала. А там гармошка заиграла. Это к Шаргуновым сын приехал в отпуск. Военный. Важный! Вот и собрались соседи. Приезд отмечают. А в соседнем дворе заскрипела дверь и донесся приглушенный кашель. Это дед Еремей покурить вышел. Наверное, опять не спит. Сейчас покурит, прокашляется, но домой не пойдет, а так и будет сидеть на крыльце. И что сидит – не понимаю. Наверное, думает…

Он вышел на улицу. Постоял, посматривая на низкое небо, потом оставил сумку на крыльце дома – некому воровать, сам подался в сторону березовой рощи. Долго бродил по старому заросшему кладбищу, пытаясь найти могилки отца и деда с бабушкой, и не нашел. Может, забыл, где они находятся, а может, сравнялись с землей за долгие годы, и ни одного следа не осталось, где они были. Несколько раз проходил по одним и тем же тропкам, всматриваясь в поблекшие фотографии, в стертые надписи, с трудом разбирая буквы, вроде встретил несколько знакомых, а отца не нашел. Перекурит, и снова бродил вдоль могилок, надеясь, что наткнется на родных, что вот эта отцовская или деда с бабушкой, но памятники были чужими, как и имена. И вздыхал, как же так? И в который уже раз начинал кружить по кладбищу…

Солнце на закате и броди не броди, вспоминай не вспоминай, но пора думать о ночлеге. Евсей уж в который раз закрутил головой, не зная, что делать. Было бы лето, можно под любым кустом переночевать или на берегу Ветвянки. А сейчас глубокая осень, да и возраст не тот, чтобы на стылой земле валяться. Ладно, часок-другой возле костра посидеть. Один бок греет, другой инеем покрывается. Но всю ночь просидеть – так недолго и замерзнуть. И найдут поутру бездыханного и закоченевшего…

Евсей вернулся к родному дому. Вороны всполошились, закружились над ним, когда забрал сумку и вышел на улицу. «Кыш, заразы!» – махнул рукой и стая кинулась прочь, но вскоре вернулась и опять закружилась над головой. Постоял, глядя на темные окна дома. Две березы возле двора, а под ними ковер из листьев. Лавка еще стоит. Почерневшая и словно мохом подернута, а вот столбики, на которых