Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

она крепится, уже подгнили. Еще немного и упадет лавка, ежели кто-нибудь раньше не сломает. И от забора одно название осталось. Редкие покосившиеся столбы и всё на этом. А сам забор сгнил или растащили на дрова в суровую зиму. Он взглянул на небо. Низкое и темное. Еще немного и наступит вечер. Снова оглянулся на деревню. А потом закрыл дом на щеколду, подпер ее, подхватил сумку и зашагал по заросшей колее в сторону домов.

Между берез виднеются редкие избы. Пустые глазницы окон, провалившиеся крыши и поваленные заборы. Заросшие дворы. Бурьян чуть ли не в рост человека. А там только лишь труба торчит. Изба давно в землю ушла. Видать, некому присматривать. Ладно, мать новым жильцам отдала дом, которые следили за ним, а то бы приехал и не нашел, как не смог разыскать родные могилки – это удручало его. И удивительно, что родной дом еще сохранился. У других исчезли с лица земли, и никто уже не вспомнит, кто здесь жил, а его дом еще живой, а сколько простоит – он пожал плечами… Под ногами хрусть-хрусть! Снова выскочила собака, но не загавкала, а заюлила хвостом. Обрадовалась, чернявка! И тут же опрометью кинулась во двор и заскулила, залаяла…

Евсей остановился возле забора. Оглянулся на свою избу, потом посмотрел на старый осевший дом, в окнах которого тусклый свет. Задумался. И не смог вспомнить, кто тут раньше жил. Правда, время многое стирает из памяти, а получится ли вспомнить – он не знал…

– Хозяин… хозяин! – крикнул Евсей, но не стал заходить, а остался возле забора. – Есть кто живой? Отзовитесь!

И прислушался.

Но стояла тишина, если так можно назвать ветер, который тоскливо посвистывал в проводах, да редкий раз доносилось карканье ворон, что кружились над березами, выбирая место для ночлега.

– Хозяева, отзовитесь! – немного подождал, а потом снова позвал Евсей. – Умерли, что ли…

И закрутил головой.

Протяжно взвизгнула дверь. Донесся глухой кашель, тут же заскулила собака, выбралась из конуры и кинулась к крыльцу. Заюлила хвостом. Обрадовалась.

– Ночь на дворе, – раздался хрипловатый простуженный голос и на крыльце появился высокий худой мужик с непокрытой седой головой и в наброшенной фуфайке. – Спать пора, а они шляютси. Никакого покоя нет. Что надоть?

Он нахмурился и взглянул из-под нависших бровей.

– Мне бы до утра перекантоваться, – запнулся Евсей, всматриваясь в мужика. Что-то знакомое было в его лице, но не мог вспомнить. – Вот приехал в родную деревню. Побывал в нашем доме. А переночевать негде. Изба на ладан дышит. И замерзнуть недолго. До утра дрожжи продавать возле костра – уже не тот возраст и желания нет. Как бы не окоченеть.

Сказал, развел руками и вздохнул.

– В свой дом приехал, говоришь… – сказал мужик и прищурился, пытаясь рассмотреть в вечерних сумерках прохожего. – А как кличуть тебя, приезжий?

– Евсей Головин, – опять вздохнул Евсей. – Думать забыл про деревню, а наш земляк, Антоха Кувайцев, разбередил душу разговорами про нее, и я отправился в путь-дорогу.

– Видать, твое время приспело, вот и прикатил, – буркнул мужик, зевнул и почесал грудь, а потом полез за куревом. – Одни приезжають, чтобы повинитьси перед родным домом, а иных подвозють, чтобы на мазарках схоронить. И еще ни один мимо не прошел, но не все остались. – И снова взгляд на Евсея: – Гришь, Головины? Они уж тыщу лет, как из деревни укатили, а в их избе Парамоновы проживали, но уже годков пять-шесть, а может поболее, как в город подались. Ты кто будешь? Погодь, вроде признал тебя… Ты же Евсейка, да? Точно, Севка! Откель же ты взялси, чертяка?!

Он шлепнул себя по худым коленям, ткнул босые ноги в кирзовые опорки и зашмыгал к калитке.

– Здоров был, шельма! – захрипел он и ткнул широкую мозолистую ладонь. – Не узнал? Ну, тады богатым буду. – Он хохотнул. – А я Иван Досков. С твоим братаном училися в школе. Стока лет прошло, верно, не помнишь. А я опосля восьмилетки в город подалси. На каменщика выучилси и подалси на стройку. По всей стране колесили, новые города строили, заводы и фабрики. Да всякого в жизни повидал. А потом подхватилси и вернулси. В городе хорошо, а в своей избе получше будеть. Ну, давай, Севка, проходь.

Он продолжал что-то говорить, сам пропустил Евсея во двор и принялся ширять в спину – подгонял его.

И снова собака кинулась в ноги, того и гляди споткнешься. Обрадовалась, чернявка!

Евсей поднялся на крыльцо. Остановился. В вечерних сумерках плохо различались дали. Всё поглотила надвигающая тьма. Зато стали видны редкие огоньки в подслеповатых окнах, где еще жили люди. И, глядя на них, было видно, насколько обезлюдела деревня. Раньше-то она была огромная, по холмам и берегу Ветвянки протянулась. «Пьяная» Васильевка называли. Дома, словно пьяный великан разбросал. Тут пригоршня, там немного, а в том месте целая россыпь, а тут всего лишь пяток и не более. А сейчас смотришь и не можешь взглядом зацепиться. Умирает деревня. Снесут последних жителей на мазарки, и исчезнет она. Лишь останется в памяти людской…

– Проходь, Севка, проходь, – продолжал подталкивать Иван. – Шагай в избу. Повечеряем, потом поговорим.

Он распахнул дверь, скинул на ходу опорки возле двери и исчез за занавеской, которая прикрывала вход.

Евсей остановился на веранде. Вдохнул воздух и задержал дыхание. Вкусно-то как! Хлебом пахнет. Вроде еще молоком. И отовсюду духмяно тянет травами. Пучки разнотравья висели на веранде, а на стене вязанки лука, чеснок и виднелась пара-тройка веников. А, понял – это же банным духом потянуло! Он закрутил головой в полутьме. Но услышал голос Ивана и заторопился. Скинул обувь. Зажмурился от удовольствия. У, как хорошо! Ноги устали в тесных ботинках. Да еще столько времени был в дороге. Сейчас стоял возле двери, а ноги радовались свободе. И шагнул в избу, когда опять раздался голос.

Возле печи стояла невысокая худенькая женщина – седые волосы, поверх косынка, прядка выбилась, сама в халате и еще в теплой кофте. Она внимательно взглянула на него, едва заметно улыбнулась, кивнула головой и молчком принялась расставлять посуду. Нарезала хлеб толстыми ломтями. Вынула из банки пару толстых огурцов, к боку одного прилепился веник укропа, разрезала на кругляши. В миску положила бурых помидор, на боках которых там и сям были видны прилепившиеся листья смородины. Паром исходила картошка в глубокой чашке. Что-то еще было на столе, да разве все усмотришь, когда такие запахи стоят в избе. И сразу же Евсей почувствовал, как проголодался за эти дни. В животе заурчало. Он взглянул на