Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

плечами Евсей и прислонился к стенке. – Может, поездка сказывается, а может, на деревню посмотрел и одни думы о ней. Сколько лет не был и не сосчитать, а тут приехал и глазам не верю, что с ней стало. Вроде ничего уже с деревней не связывает, а мыслей полное ведро, только и успевай зачерпывать. Вот и лежал, мысли с одной полки на другую перекладывал. Сам-то что не спишь?

И покосился во тьму.

– Чем старше становишьси, тем сон короче. Вроде задремлешь, опосля замечаешь, что лежишь с закрытыми глазами, а мыслями незнамо где, – помолчав, сказал Иван. – Видать, время такое подоспело, когда спишь вполглаза и мыслей немерено. Всю ночь крутятси в башке, а утром поднимешьси, не голова, а чугунок. Чего тока не передумаешь за ночь! О чем бы ни подумал, а мысли все равно в прошлое возвращают. И начинаешь перебирать да всех вспоминать…

Они долго сидели в темноте, а вспомнить было что. И перебивали друг друга, толкали в плечо или в бок, и торопились рассказать, что уже давным-давно сказано и пересказано было, а сейчас словно впервые вспомнили про это. И шушукались, и посмеивались и замолкали, когда из задней избы доносился сердитый голос Дарьи, что не спится им, полуночникам. И молчали, чтобы снова о чем-нибудь рассказать. Кажется, уже обо всем поговорили, всех и всё вспомнили, но проходит немного времени и кто-нибудь из них двоих снова начинает рассказывать. Иван то и дело перебивал, все разговоры переводил на городскую тему. Сам давно уехал оттуда, в деревню вернулся, а все же мысль о городе не покидает его. И поэтому расспрашивал, сравнивал жизнь городскую и деревенскую, а потом надолго замолкал, о чем-то думая…

– Сейчас куда-нибудь подамси, моя Дарья следом на крыльцо выйдеть и смотрит, покуда не вернуся, – неожиданно сказал старый Иван. – Раньше было хорошо. К одному зайдешь. К другому, там посидишь, тут поболтаешь, а сейчас и податьси некуды. И Дарья раньше к соседям бегала или они к нам заглядывали, а теперь некому стало. От избы до избы не докричишьси, и некому стало по гостям шлендать. А за годы, пока живу, по пальцам можно пересчитать, кто приезжал в деревню. Нет, не вернулися, а тока проведали и снова укатили. Вот и ты приехал, ночку переночевал и снова вернешьси в город. Никто не хочет оставатьси здесь. Севка, а может, ты надумаешь, а? Есть свободные крепкие избы. Оставайси, а? Все равно один живешь, а тут бы сообща. Все было бы веселее, чем в твоем городе…

Он взглянул на Евсея и снова замолчал. Видать, ждал, что тот ответит, а может, вспоминал, какой была деревня, а сейчас глянуть не на что. Но Евсей молчал. Не знал, что отвечать, а обнадеживать не хотелось.

Старый Иван долго сидел на краешке дивана. Потом вскинулся, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и молчком поднялся. Ссутулившись, ушел на кровать. Взвизгнула панцирная сетка, следом протяжный скрип, и наступила тишина.

Евсей долго лежал, прислушиваясь к звукам. Вроде ночная тишь, а звуки отовсюду. Там ходики идут, Дарья повернулась во сне, а может, и не спала, заворочалась, бока отлежала и ждет, когда утро наступит и ей нужно подняться, чтобы затопить печь и что-нибудь приготовить. А потом будет весь день колготиться по хозяйству, там уберет, здесь что-нить сделает, а туда нужно заглянуть и это сделать. Вроде дел-то не осталось, а день промелькнет, и не заметишь, как вечер наступит. И так каждый раз…

За окном было темно, Дарья поднялась. Было слышно, как она гремела чугуном, растопила печь, снова принялась что-то переставлять, потом зазвякала ложка. И вскоре потянуло блинами. Такими же, как мать раньше пекла. На диван запрыгнула кошка. Ткнулась в руку, потом забралась на грудь, громко и протяжно замуркала, словно хотела сказать, пора подниматься, лежебока, а то завтрак проспишь. И помчалась на кухоньку.

Зевая, Евсей взглянул на кровать. Старого Ивана не было. Когда он вышел, Евсей даже не заметил, хотя, как казалось, не спал, а дремал вполглаза, но прозевал.

– Что зашебуршилси? – донесся скрипучий голос Ивана. – Что соскочил ни свет ни заря? Тёмно за окном, а ты уже на ногах. Повалялси бы еще чуток…

И зашелся в долгом кашле.

– У, как вкусно блинами запахло! – Евсей вышел на кухню, где старый Иван сидел за столом, а жена его возилась возле печи. – Вроде не спал, а привиделось, будто в детстве оказался, и мать печет блины. Чуть не окликнул ее…

Он оглянулся, словно искал мать.

– А, бывает спросонья, – закивал головой Иван. – Меня в армии завалило на учениях. Чуть не раздавило. С трудом достали едва живого. Вот и снитси с той поры, что опять завалило, а я выход ищу. Скока раз с кровати падал, все лазейку искал. Воздуха не хватаеть, того и гляди задохнуся. Как рвануся, так на полу и оказываюся, потом сижу и головой трясу, вроде в избе сижу, а сам под завалом нахожуся. А если выпью рюмашку-другую, хоть вообще не ложись. – Он помолчал, потом кивнул: – Ты умывайси, Евсей. Вон там мыло лежить. Духмяное – страсть! Это Андрей Шилов из города привез. Сегодня Дарья достала. Умойси. Утирка на гвозде. И за стол садися. Почаёвничаем, кишки пополоскаем.

Иван витиевато матюгнулся, когда обжегся об чайник, невольно взглянул на икону, подул на пальцы, тряпкой прихватил ручку и принялся наливать в бокалы.

– Иван, а сено-то заготавливаешь? – сказал Евсей, когда они вышли на крыльцо и махнул рукой. – Что-то не вижу ни одной копны на меже, и двор пустой. Я помню, как на сенокос ездили. Нам пай выделяли вдоль Ветвянки, где был старый брод. У, сколько родители накашивали, на два года хватит. Весь двор был завален. Ометище ставили – загляденье. Не опасались, что скотинка останется без сена. А сейчас что?..

Он закрутил головой, осматривая двор, где, кроме поленницы, ничего не было.

– У вас знатный был пай. Помню. Мы косили рядом с крутояром. А сейчас наши угодья стоять, – буркнул Иван и задымил густо, быстро – зло. – Некому косить-то. Так, для себя немного заготавливають и все. Посмотришь, ни копенок, ни стогов, тем более ни одного омета не видно по деревне. Некого кормить сеном, некого. Полторы козы на всю деревню. Кустарником зарастають наши угодья. Эх, жизня, раскудри твою мамашу!

Он засопел.

Евсей помнил, как уезжали деревенские жители. Уезжали в поисках лучшей жизни. Не они виноваты, что деревни умирают. А те, кто сидел в кабинетах, ничего не сделали, чтобы сохранить