Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Он захекал, лицо еще сильнее покрылось морщинами, и звонко щелкнул по горлу. Натянул фуражку на глаза и, как был с банкой молока, так и заторопился по тропке, то и дело оглядываясь на Иваныча.

Так Петр Акимов оказался в Васильевке, а потом стал каждый год сюда ездить. Сам не понимал, что его тянет в эту глушь, в эту Васильевку или Колины березки, как привыкли называть. Чем ближе отпуск, тем сильнее изводил себя. Дни и недели считал, часы и минуты, а потом быстрее на поезд и уезжал, а для чего и сам не знал. Что-то такое было в здешних краях, какая-то сила магическая, чего не мог объяснить, словно душа рвалась сюда, а зачем – не знал… Бросал привычную городскую жизнь – эту развитую цивилизацию, где было все и даже больше того, и приезжал в Васильевку, где часами мог бродить по округе или сидеть возле воды, смотреть на нее и низкие тяжелые облака, слушать осеннюю морось и думать…

Впервые попав в деревню, Акимов день-два присматривался. После города, где все было знакомо до мелочей, где жизнь била ключом, где люди ходили в театры и музеи, где было все, что душа пожелает, и оказаться в глухой деревне, где ничего не знаешь, – это тяжеловато в том смысле, что не знаешь деревенскую жизнь, но выручал дед Евсей. И с продуктами пособил, и с печкой помог подружиться. Да и просто так заходил. На огонек, как он говорил. Бывало, допоздна засиживался. Присядет на продавленный диван или на табуретку, ладошки лодочкой сделает, сунет промеж колен и о чем-нибудь рассказывает. Но большей частью про деревню говорил, про жителей и старую жизнь, когда народищу тут было, как листьев на березе, как он выразился. А потом, когда старик уходил, Акимов вспоминал его разговоры и понимал, что дед Евсей больше про саму жизнь рассказывал, как люди жили, что было в деревне. Было и почти ничего не осталось.

– А сколько жителей в Васильевке? – как-то спросил Акимов.

– Да десятка на полтора мест на мазарках наберется, – сказал дед Евсей, взглянул в запыленное окно и замолчал. Плечики поникли, сам сгорбился, и со стороны казалось, что не старик перед ним, а совсем еще малец сидит, в чем-то провинившийся. – Архипку снесли на мазарки, Ефим уснул и не поднялся, Шаргуновы друг за дружкой ушли, дед Назар за своей жинкой в тот же день отправился… Эх, милок, ежли всех перечислять, рук и ног не хватит, чтобы пальцы загибать. А вскоре и того меньше будет.

Акимов, несмотря на погоду, каждое утро поднимался, выпивал кружку чая, а потом собирался и уходил. А спроси, куда ты, зачем идешь, что или кто тебя гонит в такую непогодь, он бы не ответил. Наверное, искал свое одиночество, а может, нашел и вместе с ним неторопливо шагал вдоль извилистой речки Ветвянки, которая то появлялась, то снова исчезала в кустах. Эта сторона можно сказать чистая, как бы в городе выразились. Большие поляны с пожухлой травой и редкими островками кустарника, но частыми и светлыми березовыми колками и, глядя на них, радовалась душа. А на другой стороне речушки стоит ельник. Густой ельник, непролазный. И оттуда, как казалось Петру, редкий раз ветром доносило грибной запах. Он не умел собирать грибы. А сейчас уже поздно учиться, и грибных учителей в деревне не осталось. И решил, лучше заняться рыбной ловлей, как бы совместив приятное времяпрепровождение с полезным. Тем более что речка под боком и березки, что облюбовал, тоже рядышком. Можно ушицу сварганить в своем убежище, заодно погреться возле костерка. Для ушицы вполне хватает небольшого костра. Своим убежищем называл большую яму от вывороченной бурей березы, там и обосновался. Частенько туда заглядывал, когда гулял по окрестностям, чтобы передохнуть или укрыться от нудной мороси, а то присядет на комелек, что лежал там, смотрит на бегучую воду и думает. А спроси – о чем думы твои, он даже ответить не сможет. Да обо всем. Вот сижу и жизнь свою перебираю, по полочкам раскладываю. А бывало, немного наловит мелочевки и возвращается домой, чтобы сковородку-другую пескариков да плотвичек нажарить, а если повезет и сосед угостит сметаной – у, какая радость, тогда нарежешь лук кольцами, поверх мелочевки положишь, сметаной зальешь, чуток потомишь, чтобы лук стал мягким и мелочевка пропиталась этим вкусом. Принюхаешься – у, как пахнет! И такая вкуснятина получится, язык проглотишь. Торопливо поставишь сковороду на стол, схватишь вилку или ложку, быстренько откромсаешь ломоть хлеба и за стол, а там…

Акимов невольно сглотнул, вспоминая жареных пескарей да верховок. Помнится, с отцом занимались рыбалкой. Никого не брали с собой. Не хотели, чтобы мешали. Уезжали на Соргины омута и там огромных лещей, сазанов да голавлей выволакивали. В основном отец был добытчиком, а он помогал ему. Много лет прошло с той поры. Потребности изменились, и рыба попадалась помельче. А сейчас вполне хватало с десяток-другой верховок да пескарей, больше и не требуется. Он невольно глянул на помятый бидон из люминия, который пора на свалку выбросить, но как сказал дед Евсей, отдавая на прокат этот бидон, что он еще совершенно новый, недавно в сельпо купил, а помятый, так это жизнь его помяла. Частенько заходил на огонек к Акимову, а бывало, приходил к нему на речку и подолгу они просиживали возле костра. Много не разговаривали. Вполне хватало кивнуть головой и ладно. Дед Евсей присаживался на комелек, закуривал и молчал, как молчал сам Акимов, о чем-то думая. Так и просиживали допоздна. А потом старик поднимался и уходил. Петр не замечал его ухода. Он думал. О чем? Да обо всем, перебирая свою жизнь по страничкам, раскладывая по полочкам, а где больше хорошего было, он и не знал. Потому что не баловала его жизнь, не подносила богатых подарков, а может, сам не гнался за хорошей жизнью, и поэтому довольствовался малым. И сейчас довольствуется этим же…

Впервые, когда Акимов провел отпуск в Васильевке и он заканчивался, ему не захотелось возвращаться домой. Казалось бы, всего лишь две недели он пробыл в Васильевке наедине с одиночеством или был в одиночестве, а может, себя нашел в этой деревне, и часами бродил по округе или просиживал возле костерка, прислушиваясь к поздней осенней мороси, которая скрывала округу в туманной