Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

прямо из-за стола увести Вальку, но мать встала на пути. Не позорь девку. Поздно. Сам виноват. Он видел Валькин взгляд. Казалось, сейчас кинется к нему и все у них будет по-прежнему, но Валька с горечью качнула головой, мол, опоздал ты, и повернулась к жениху за столом. И Назар понял, что это конец всем мечтам. Конец их любви. И Назар ушел, чтобы никогда сюда не возвращаться. И каждый день корил себя, что он натворил. Не Валентину винил, а себя, но уже поздно было что-то исправлять. А потом началась война и он ушел на фронт…

А сейчас радовался, наверное, что не женился. Калека не нужен никому, тем более Вальке. Она была красивой, а он стал уродом. И как бы они жили? Как бы она легла с ним в постель? Он бы до последнего своего часа корил бы себя за это. Да и любая баба бы не захотела бы с таким жить. Ну и хорошо, что не женился. Лучше остаться одному, чем портить жизнь другой. А мысли все равно про Валентину были…

Гавкнула собака. Назар тут же намахнулся сучковатой палкой, словно хотел ударить. И собака испугалась. Взвизгнула и кинулась прочь.

– Эй, прохожий, пошто животину пугаешь? – за спиной раздался скрипучий голос. – Она службу исполняет, а ты за палку хватаешься. Шагай, куда шагаешь, а собаку не тронь.

– До я уже пришел, – буркнул Назар. – Стою, а сам не решаюсь идти.

– Погодь-погодь… – Старик всматривался в него. – Случаем, не Назарка Иванов вернулся? Точно, он, ешкин малахай! О, как тебя покалечило! Ну ничего, дома поправишься.

А Назар стоял и не мог вспомнить, кто с ним говорит. По голосу не узнавал, а лицо не разобрать – мутное пятно и все на этом.

– Я не на гулянке был, – запсиховал он. – Взрывом покалечило. Не могу вспомнить тебя, старик. Это после контузии. Да и глаза не смотрят – выжгло. Да лучше бы вообще убило, чем так жить и других мучить.

– Дурень, что городишь! – замахал руками старик. – В журавушку успеешь превратиться. И так ваш батька и твой брат легли во сырую землю, чтобы журавлями взмыть в синь небесную, а ты болтаешь незнамо что. Ваша мамка с утра и до ночи боженьку просила, чтобы тебя, последыша, живым увидеть. Пусть покалеченный, но живой. Приходят куда хуже тебя – без рук и ног, и они радуются жизни, а бабы да детишки – тем более. А ты – эох…

Старик махнул рукой, кликнул собаку и потихонечку зашагал в сторону речки Ветвянки…

Васильевка большая. Она была раскидана по холмам, словно неведомый великан взял и раскидал избы. Туда десяток, а там с пяток, а в том месте целая пригоршня. И стоят избы среди березок, одни крыши виднеются.

Назар потоптался, покрутил головой, а потом зашагал в сторону дома, опираясь на суковатую палку. Он не захотел идти по деревне, а отправился вдоль речки, куда спускались огороды. И чуть было не промахнулся. Остановился. Прищурился, всматриваясь в окрестности. Чертыхнулся. Развернулся и по меже стал подниматься к дому, возле которого стояла большая береза. К майским праздникам береза покрывалась светло-зелеными листочками. Смотришь на них, а они словно просвечивают. А под березой стояла скамейка – это еще отец поставил. Его уже нет, а скамья так и будет стоять.

Осторожно прошел по двору. В некоторых местах, куда не попадало солнце, лежал грязный ноздреватый снег. Он прислушался. Тишина. Ан нет, в доме что-то звякнуло. Значит, мать дома. Назар медленно поднялся по ступеням. Дыхание перехватило. Родной дом. Он скрипнул половицей и не удержался, распахнул дверь. И встал на пороге, прислонившись к косяку. Мать…

– Мам, я вернулся. – Тощий вещмешок упал на пол, и он шагнул к ней. – Мать, я отвоевался.

Он стащил шапку, и мать охнула, увидев его обезображенное лицо, кинулась, повисла на нем и запричитала.

– Ну что ты, мам, – неуклюже затоптался Назар. – Я живой – это главное, как сказал старик с собакой, а имени его не помню. Живой, а остальное – это ерунда!

– Сынок, Назарушка. – Мать продолжала плакать. – Я уж не чаяла, что увижу тебя. И батя твой, и старший сынок журавушками вернулись, а потом от тебя перестали письма приходить. Я уж думала, что и ты во сырую землю лег, а потом сообщили, в госпитале лежишь.

Мать все говорила и говорила, а сама осторожно трогала его обожженное лицо и отводила взгляд от пустой глазницы. А потом всплеснула руками и закружилась по кухоньке.

– Ты же с дороги, сынок. – Она хваталась то за одно, то за другое и не знала, что делать. – Назарушка, умойся с дороги. А баньку вечером истопим. И гостей нужно позвать. Сын с фронта вернулся!

Назар прошел в горницу. Постоял, осматривая ее. Потом стащил с себя гимнастерку. На теле шрамы от осколков. Особенно руке досталось. Плохо гнется. Врач сказал, какой-то нерв перебит. Но не беда, можно и без него прожить.

Назар умылся. Долго фыркал под рукомойником. Потом взял чистую утирку. Докрасна растерся. Вытащил из вещмешка чистую гимнастерку. Надел. И уселся за стол, где мать уже поставила нехитрую снедь.

Едва он поднял стакан, где был мутный самогон, в дверь стукнули, и на пороге появился старый Илья – сосед, который недавно тоже вернулся с фронта.

– Здоров был, солдат! – сказал он, прошел к столу и положил небольшой сверток. – Это моя Наталья передала гостинчик. Я издали заприметил Назарку. Кликнул бабку, чтобы гостинчик спроворила. И подался к вам. Ну, рассказывай, солдат, как воевал. Вижу, награды блестят. Значит, не опозорил своих родителей. А что касается ранений – это не беда. Я едва живой вернулся с фронта. Думал, помру, но моя бабка выходила. На ноги меня поставила. И тебя поставим. Не мы первые, кого матери и жены выхаживают, и не последние. Мои еще воюют. Федька под Курском сгорел в танке, а младший пропал без вести… – Он помолчал, потом сказал: – Наливай, Марья. За встречу выпьем, да потом за наших, кто в журавушек превратился.

Выпили.

Следом еще по одной. И старый Илья засобирался.

– Все, пора и честь знать, – сказал он. – Корми сына, Марья. Потом к нам зайди. Наташа всякой травки даст. Отваром буешь лечить.

И ушел, притворив дверь.

До вечера покоя не было от гостей. И каждый норовил спросить, а не встречал ли наших мужиков. Как встретишь, фронт вон какой большой. И говорил каждому, что рядом с братом был, а свидеться не пришлось.

– Даже поговорить не удалось, – сказала