Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Назар достал кисет. Скрутил цигарку и задымил, прислушиваясь к бормотанью переката, а сам все слушал, как в кустах заливались соловушки. Пахло речной водой и тиной. Вроде на солнце тепло, а потянет ветерок и сразу зазнобило.

Донеслись голоса ребятишек, которые торопились вдоль берега. Останавливались. Слышно было, как бросали камни в воду, наблюдая за кругами на поверхности, а потом бежали дальше. И притихли, заметив Назара на краю обрыва. Зашептались. Осторожно прошли мимо него, а потом припустили по берегу.

Следом еще легкие шаги.

– Здравствуй, Назар! – И Назар непроизвольно сдвинул шапку на обгоревшую сторону лица. – С возвращением, солдат! Не прикрывай шрамы, солдат. Они получены в бою. Гордись ими. И не прячься от людей. Мне говорили, что ты вернулся, а забежать времени не найти. В нашу Вастльевку детдом перевели. Там работаю вместе с Марийкой, женой Ефима. Едва справляемся с сорванцами. Так и норовят на фронт сбежать. Вот и сейчас перехватила на дороге.

– Это они сейчас пробежали? – запнулся он. – Слышал голоса.

Не поворачиваясь, он махнул рукой.

– Да, наши сорванцы, – сказала она и вздохнула. – А ты моего Леонтия не встречал? Может, сталкивались…

И снова тихий вздох.

– Нет, Варь, не виделись. – Он понял, что возле него остановилась Варвара Шаргунова. – Там столько народу, что рядом пройдешь и не заметишь. Со старшим братом рядом были и ни разу не повстречались. Вернется твой Леонтий, никуда не денется. Главное – верь!

– Да я верю, – снова вздохнула она. – Как ушел на войну, до сих пор ни одной весточки не получила. Но я верю, что он вернется. А ты, Назар, не сторонись людей. Они все понимают…

Сказала и заторопилась вслед за своими сорванцами.

А Назар остался сидеть на берегу Ветвянки.

Он прислушался. Показалось, с небес доносится курлыканье журавушек. Он вздохнул. Вот еще солдатские души возвращаются в родные края. И будут кружить над домами, и станут курлыкать, словно говоря, что это мы вернулись – ваши отцы и сыновья, а люди не понимали, о чем они говорят. И закурлыкают печально журавушки, закружатся над домами. А потом умчатся в синь небесную, но всякий раз будут возвращаться, о себе напоминая…

Назар долго сидел на берегу. Слушал картавый перекат, щелканье соловьев, редкий раз пролетали курлыкушки, и тогда он надолго застывал, прислушиваясь. Со стороны деревни гавканье собак, два или три петуха подавали голоса, но самое редкое – это мычание коровы.

Скрип-шлеп, топ-топ-топ – это шли Ерохины. Всегда вместе, всегда вдвоем. Мать рассказывала, что у дядьки Ерохина все остались на войне. А мальчонку подобрал в госпитале, как две капли воды похож на младшего, на Алешку. И даже имя такое же у мальца. Пусть живут. И ему радость, и мальцу семья…

– С возвращением, Назар, – за спиной раздался голос дядьки Николая. – Как живешь, солдат? Все воюешь ночами? – Он вздохнул. – Я тоже воюю. Наверное, все мы, кто был там, ночами возвращаемся на войну, чтобы встретиться с ними – погибшими дружками, которые легли во сыру землю, чтобы журавушками подняться в синь небесную. Эх, жизня!.. А это мой сыночек, Алешенька…

И подтолкнул мальца к нему.

И правда, мальчишка был похож на погибшего сына.

Назар неумело погладил его по голове.

Малец смотрел на него, а взгляд серьезный, как у взрослого. Наверное, у всех ребятишек, кто глянул в глаза войны, такие же взгляды, как у Алешки.

– А вы, дядька Николай, как поживаете? – сказал Назар и повернулся обожженным лицом к нему. – Мать говорила, будто ваш дом сгорел.

Он коротко махнул покалеченной рукой.

– Эка, как тебя зацепило, – не удержался, качнул головой Николай. – Ничего, главное, живым вернулся. Радость для матери. Береги ее. А дом… да, сгорел. И в землянке жили, и времянку ставил. А сейчас с Алешенькой за новый дом взялись. Вдруг старшие сыны вернутся, а у нас новый дом ждет.

– Ну, тогда и меня в помощники записывай, – криво улыбнулся Назар. – Правда, от меня толку мало, но все же буду помогать. Вон, Алешка подскажет, что делать. Да, Алешка?

Малец с серьезным видом кивнул, а потом повернулся к Николаю.

– Батя, айда. Я покажу, где старые скобы видел, – сказал он. – В хозяйстве пригодятся.

– Хозяин растет, – едва заметно улыбнулся дядька Никалай. – А строгий растет – страсть! Иногда сам боюсь…

И они пошли. Скрип-шлеп, топ-топ-топ…

А вскоре поднялся Назар. Медленно зашагал по меже. По проулку вышел на улицу. Постоял, прислушиваясь у шуму. Где-то гомонили ребятишки. Наверное, там был детдом. Мимо неторопливо протрусила собака. Гавкнула, заметив палку в его руках, сослужила свою службу и отправилась дальше по своим собачьим делам.

Назар неторопливо зашагал в сторону дома. Он вспоминал слова Варвары, что не нужно скрывать свои шрамы, полученные на войне. А ведь она правду сказала. Я не на гулянке был, а воевал за них, за землю нашу. Так почему же я должен скрывать это? Душой понимал, но…

Он толкнул калитку и зашел во двор. В избу не стал проходить, а уселся на крыльце и закурил. Назар сидел, подставляя лицо под солнечные лучи. Жмурился. Было тепло. А на душе появилась радость. И он не мог понять, откуда она взялась. Эти годы, что провел на войне, отучили его улыбаться. Нет, почему же, он смеялся, когда с солдатами шутили, потому что без шуток на фронте тяжело. Шутки любили. И он подшучивал над другими. А потом узнал о гибели отца и брата. А следом сам чуть было не погиб. И сколько месяцев провел в госпитале с забинтованной головой, с покалеченной рукой, которую собирали по кусочкам и сделали почти как новую, так говорил врач. А когда увидел в зеркало свое обезображенное лицо, ему жить не хотелось. Чуть не взвыл, когда еле-еле рассмотрел, что с ним стало. И грохнул осколок зеркала о пол, чтобы не видеть эти страшные шрамы и пустую глазницу…

Заскрипела дверь. На крыльце появилась мать. В старенькой кацавейке, платок на плечах, сама простоволосая, она присела рядом с ним на ступеньку и зябко повела плечами. Назар покосился на нее, но промолчал и снова задрал лицо вверх и зажмурился. Как-то непривычно было, что стоит тишина, что не свистят пули и не тарахтят пулеметы. Не слышно разрывов снарядов и стонов раненых. Не было этого, что слышал изо дня в день. А сейчас перед ним мирная жизнь и вдалеке заорал петух, а там кричат ребятишки. Наверное, играют. Да уж, где-то идет война, а здесь мирная жизнь, и он находится в ней. И это