Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Здорово, мужики! – сказал он и поставил ведро возле печки. – Это моя Аннушка передала. Немного, но прожить можно. С возвращением, Назар! – Он ткнул широкую ладонь, здороваясь, громыхнул табуреткой и присел рядом. – Видел Генку Козина. К тебе собирался. Тоже что-то хотел принести.

Едва договорил, дверь распахнулась, и в избу ввалился Геннадий в солдатской форме. В руках залатанный мешок. Он оставил его возле входа. Подошел и облапил Назара.

– Здоров был, солдат! – чуть ли не прокричал он. – Не обращай внимания – это после контузии. Врач сказал, что пройдет. Набрехал, наверное. Ору да ору.

И он громко захохотал, шлепая ладонями по ногам. И затряслась голова, в страшном оскале открывая щербатый рот. И схватился он за голову. Застонал протяжно, громко и – больно…

– Все, Генка, успокойся, – прижимая его голову к себе, забасил Семен и оглянулся на Назара. – Ни радоваться нельзя, ни злиться. Сразу трясучка нападает. Все, Генка, все…

Он дождался, когда Генка притихнет, налил в стаканы и поднял.

– Ну, братцы, с возвращением!

Они чокнулись. Выпили. Закряхтели. Передернули плечами и потянулись к незамысловатой закуске.

– Давайте-ка, братцы, выпьем за всех погибших, кто лег во сыру землю, что журавушками поднялись в синь небесную!

Подняли стаканы. Замерли на мгновение. У каждого было, кого вспомнить и помянуть. Не чокаясь, выпили. Молчком достали махорку и закурили, выпуская сизый дым.

– Да, много журавушками вернулись в родные края, – вздохнул Семен. – Меня рано списали. Вернулся, а бабы плачут. Радуются, что живым вернулся, а некоторые плачут – похоронки пришли. Глянул, а в деревне одни старики и бабы, и я среди них. И такая тоска меня взяла, хоть волком вой. И выл, и головой бился, когда оставался один…

Сказал и замолчал, лишь зубами заскрипел – протяжно и знобко.

Все молчали. Курили. О чем-то думали. А о чем они могли еще думать, как не о своих семьях, о друзьях-товарищах, которые остались на поле боя, но журавушками взмыли в небеса, о дружках, с кем воевали и которые сейчас гонят фашистов в хвост и гриву. Да обо всем думали и о жизни тоже…

– А что за тележку ты делаешь? – Семен взглянул на соседа. – Что собрался возить на ней? Даже мешок не положить. Слишком маленькая…

– А, эта, что ли… – Николай мотнул головой. – Для Корнея делаю. Оторвало ноги по самую мошонку. Как привезли его, ни разу на улице не был. Сиднем сидит перед окном и все на этом. Я заходил к ним. Баба нарадоваться не может, что живым вернулся, а он зубами скрипит. Говорит, лучше бы там остался, лучше бы журавушка закружил над двором, чем безногим быть. Ну, я и предложил, что сделаю коляску. И работа будет у него. Я с председателем говорил. Тот пообещал пристроить на ток или в мастерские. Будет бумажки перебирать. Корней обрадовался, когда узнал. Прохода не дает. Поторапливает.

– Да, досталось мужику, – громко сказал Геннадий, и снова затряслась голова в страшном оскале, и опять схватился он за голову и сидел, пока не успокоился. – А сколько таких корнеев возвращается домой – не счесть. А сколько еще вернется – одному богу известно. И нам досталось немало. Каждую ночь воюем. И будем воевать, пока нас на мазарки не снесут. И тогда журавлями поднимемся в синь небесную, чтобы жили мы – мертвые рядом с живыми. И будем жить, пока помнят о нас.

И снова затряслась голова в страшном оскале.

– Правду говорите, братцы, – сказал Назар, нащупал кисет и принялся на ощупь скручивать цигарку. – Помню последний бой. Поднялись с дружком в атаку. Всю войну бок о бок провоевали. А тут в атаку закричал взводный. Дружок первым бежал, а я за ним. Приостановился, чтобы винтовку перезарядить, а тут снаряд рванул, где дружок был. И нас обоих одним снарядом. От него ничего не осталось, как сказали, а я боком стоял. Помню взрыв и пламя обожгло лицо, вспыхнул как свечечка и все на этом. Очнулся в госпитале. А когда увидел себя в зеркале, жить не хотелось. Эх, война проклятущая!..

Он задымил быстро, коротко – зло.

– А у нас во взводе был солдат, сколько воевал, ни одного ранения не было, – сказал Семен. – Вся шинелька в дырках, даже сапоги распарывало осколками, а на нем ни царапинки. Словно заговоренный. А воду боялся как черт ладана. А тут нужно было переправляться через речку. Вроде неширокая, но глубокая. Этот солдат весь извелся. Утону и все тут! Говорит, плавать не умеет. Да еще какая-то цыганка нагадала, что не от пули смерть примет, а от воды. ну, и правда, ни одна пуля не задела, а тут речка перед ним. Все, смерть за ним пришла. Уперся. Не буду переправляться и все тут. Лучше на этом берегу сдохну, но в воду не полезу, хоть под трибунал отдавайте. И отдали бы, если не наш старшина. Говорит тому, что тоже плавать не умеет. И решил на бревнах переплыть. Плоты большие. В них легче попасть, а в пару бревен промахнуться. В общем, уговорил солдата и даже пообещал, что рядом поплывет. Они связали по два бревнышка. Солдат для пущей верности попросил, чтобы его привязали, а то со страху он может руки отпустить и тогда прямиком на дно отправится. Все сделали, как он просил. И тут началась переправа. Фашисты как принялись из орудий садить! Гляжу, плоты, словно щепки, разлетаются. Осталось немного до берега. И тут вижу, как нашего солдатика подкинуло взрывом и перевернуло плотик. А он же привязанный был! Все, хана солдату. Я уже на берегу был, когда это увидел. Кинулись к нему. Плот быстрее перевернули, авось еще живой. И видим, солдатик наш рот разевает, а глаза выпученные, морда красная и тужится, того и гляди лопнет. Отвязали его, а от него таким духом тянет, словно пареной репы объелся. В общем, того…

Семен замолчал, о чем-то задумавшись.

– А что с солдатиком-то стало? – Кто-то не удержался. – Живой остался?

– Живым-то остался, – задумчиво сказал Семен. – Но полные портки навалил. Как увидел, что на берегу стоит, так от радости с полными портками и кинулся на немцев. Те, наверное, подумали, что русские новое оружие применили – такой дух стоял пареной репой, что они врассыпную бросились, а некоторые в плен сдались, лишь бы в душегубку не попасть…

– Он обделался, что ли? – сказал Николай, а потом расхохотался.

Вслед за ним громыхнули остальные. Посмотрят друг на друга и снова хохот, от которого, как казалось, вылетят