Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

дымке. Вроде, что тут хорошего, вроде одно и то же с утра и до вечера и в природе ничего не изменилось. Ну разве только облетали последние листья, все реже слышались прощальные голоса птиц и все чаще летела морось, а он просиживал днями возле костра в своем убежище, смотрел на серый бархат реки, на тяжелые облака, нависшие над округой, прислушивался к шороху мороси и старался заглянуть в свою душу, а еще думал. О чем, можно сказать? Конечно, обо всем и о жизни – тоже.

С той поры он каждый год приезжал поздней осенью в Васильевку, когда сыпала морось вперемешку со снежной крупой и эти последние осенние дни – лучшее время для того, чтобы вспомнить былое. Давно уж не стало деда Евсея и всё больше появилось холмиков на мазарках, как говорил старик, и всё меньше оставалось жителей в деревне. Но Акимов продолжал ездить сюда, чтобы остаться наедине с природой и думами, потому что поздняя осень для человека, прожившего жизнь, – это лучшее время, когда между ним – человеком и засыпающей природой много созвучного. И для этого приезжал сюда каждый год Акимов, а еще торопился к своему столь желанному одиночеству – тихому и благостному, как поздняя осень. Акимов знал, когда придет его время, он встретит свой последний час на сыром крыльце старого дома, где в одиночестве сидел вечерами и наблюдал за птицами, которые кружились над домом, словно звали за собой в дальние края и прощально взывали с темно-серых небес. А когда придет время, вслед за птицами устремится его душа – это будет его последняя осень, и еще один холмик добавится на мазарках…

И казалось Акимову, который сидел на крыльце своего дома, что сейчас появится дед Евсей, присядет рядом, и тоже будет смотреть на ночную деревню и думать. А Петр спросит у него:

– Скажи, дед, а сколько жителей осталось в Васильевке?

Но ответом будет тишина…

И шла война

Шла война, а Назар Иванов добирался до родной Васильевки. Наконец ранним апрельским утром, когда солнце едва показалось над горизонтом, он вернулся из госпиталя, где его вчистую списали после тяжелого ранения. До родимой сторонушки поездом ехал. Все сидел, опираясь на суковатую палку, которую еще в госпитале перед выпиской выстругал, чтобы от бездомных собак отбиваться, да и дорогу чуять перед собой, чтобы не споткнуться.

Он плохо помнил, что произошло. В атаку поднялись. Рядом фронтовой дружок бежал. А Назар чуть приотстал, доставая патроны. Отовсюду кислый запах пороха, тянуло гарью и сырой землей. Доносились крики, стрельба, снаряды рвутся. А наши солдаты словно не замечали этого. Назар кинулся догонять дружка, который уже приближался к немецким окопам. Он помнил, что кричал громко и протяжно, но крика не слышал. И тут перед ним взметнулась земля. Пламя полыхнуло, опаляя его. И он не закричал, а завыл от этой боли, а потом куда-то полетел. И наступила тьма…

Очнулся в госпитале. Хотел открыть глаза и не получилось. Снова полыхнул огонь перед глазами и боль, которую невозможно было терпеть. Назар не закричал, а замычал, хватаясь за забинтованную голову. Хотел было сорвать повязки, чтобы взглянуть по сторонам, но его придержали.

– Потерпи, милок, потерпи, – донесся чей-то голос. – Ты в госпитале лежишь. Радуйся, что живой остался, а не полетел журавушкой во родные места, не закурлыкал над хатой. И не заплачут родные над казенной бумажкой, что лег во сырую землю. Живым вернешься – это главное, а глаза…

И санитарка замолчала. Донесся стон, и она поспешила к раненому. Принялась его успокаивать, а потом принялась кликать врача.

Заметался Назар, застонал от боли. И снова услышал голос санитарки. А следом появился врач. Назар чуял, что его ощупывают, о чем-то говорят, но слов не разобрать. И снова ласковый голос санитарки. Так началась его госпитальная жизнь…

Он стоял на обочине и прислушивался к звукам. Левая сторона лица обожжена. Вместо глаза вмятина. Про волосы и говорить нечего. Клочками росли возле уродливого уха. Огнем зацепило и второй глаз. Бельмом затянуло половину. А врач говорил, что повезло, что немного еще видишь. А другие вообще слепыми возвращаются. И живут. И ты будешь жить. Главное – привыкнуть…

Назар взвыл, когда узнал, что лишился зрения. Пусть не полностью, но чуток осталось, как говорил врач. Да лучше бы его осколками посекло, чем без глаз остаться. А врач продолжал твердить, что ему повезло, а глянь на других, рук-ног нет, а они радуются, что в живых остались, что дома ждут не дождутся, когда они приедут. Ну и пусть, что без рук и ног, главное, что живые. И ты должен радоваться, что живым вернешься, а не журавушкой отправишься во родную сторону.

Донесся голос петуха. Назар закрутил головой. Неужто не съели? Петух снова заорал, но ответа не дождался и умолк. Со стороны полей окрики грачей. Наверное, ходят по влажной земле, теребят каждую травинку. Он прищурился, пытаясь рассмотреть грачей, да куда там – под носом еле видит. И матюгнулся коротко и зло…

Назар все стоял, не решаясь сделать первый шаг. В Васильевке осталась мать и все. Отца и брата убили на фронте. С братом рядышком воевали, а свидеться не пришлось. Журавушками домой отправились, как говорила старая санитарка. И будут кружить над округой, печально курлыкая. И заноет душа, заплачет…

Он прислушался. Почудился журавлиный крик с небес. Задрал голову, пытаясь рассмотреть журавлей в небе, и не удержался, зло матюгнулся. Все не мог и не хотел привыкать, что потерял зрение. Осколками посекло и огнем опалило. Рука плохо сгибается, не все осколки вытащили – с этим можно жить, а без глаз…

Назар чертыхнулся. Ладно, жениться не успел. Была у него невеста, да сплыла. Со школы дружили. Планы строили. Он уехал в город. И тут слух прошел, что его невеста, Валька Мохина, с другим загуляла. Нет, дураку, съездить и разобраться, а он с другой заявился в деревню и сказал, что это его невеста. А после учебы они сыграют свадьбу. И Валька поднялась на дыбы. Женись, если собрался, а про меня забудь. И как отрубила. Кинулся было Назар, да поздно. Хотел сделать назло ей, но получилось, что сделал хуже себе. И он уехал. А потом письмо прислали, что в конце октября у Вальки свадьба. Не удержался Назар, кинулся в деревню. Через речку Ветвянку поплыл, чтобы путь срезать. Едва выбрался на берег. Но опоздал. Издалека услышал, что свадьбу играют. Хотел