Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Нынче Веселицу — завтра за вас примутся. И так житья никакого от них не стало…

Мужики поначалу пересмеивались, отмахивались от надоедливых баб. Но, когда отроки сбили Веселицу наземь и взялись пинать лежащего ногами, забеспокоились:

— А и впрямь, доколь боярским прихвостням человека страмить?

— Эй вы, волки гривастые, будя вам колотить Веселицу!..

Отроки не слушали мужиков, занятые привычным делом. Кряхтели, посапывали, с удовольствием приговаривали:

— Будя тебе боярина нашего поносить.

— Раз проучили — проучим ишшо!..

Мужики загалдели, нестройно двинулись по улице.

— Кому сказано, оставьте убогого! — послышались смелые голоса.

— Ступайте, мужики, по избам, — дерзко отвечали отроки. — Не то и вам перепадет.

— Эко разохотились! — из толпы вывернулся кряжистый парень, с незлобивой улыбкой на бледном лице выдернул из плетня липовый кол.

— А ну, помогай, кто смел! — крикнул задиристо и весело. Размахнулся, огрел ближайшего отрока по ягодицам.

— Так его! — подначивали бабы.

— Бог в помочь! — закричали мужики и, поплевав на ладони, принялись расшвыривать и бить по загривкам боярских приспешников.

Потасовка перерастала в драку. Про Веселицу забыли. Вспоминали всяк про свои обиды:

— Это тебе, сивый мерин, за Агапку!

— А это — должок за порушенные борти!..

— За боярского кобеля. Покусал прошлым летом мово Ковдюшку…

— А вот получай за клин, что прирезал Одноок к своему огороду!.. Мой клин, моя земля!..

Наваляли отрокам на долгую память, загнали во двор, еще издевались под воротами:

— Сопляки желторотые!..

— Псы шелудивые!..

Тем временем, отделясь от толпы, Феодора уговаривала харкающего кровью Веселицу:

— Ты о меня обопрись, миленький… Ну-ко.

Веселица бормотал в беспамятстве:

— Убивцы, звери лютые… Ко князю пойду, ко князю…

— Ко князю? — усмехнулась Феодора. — Князь тя рассудит…

— Князь рассудит…

— Мужика мово рассудил…

— Да ты кто такая? Откудова взялась? — подозрительно воззрился на нее Веселица отекшим глазом.

— Не видишь, что ль? Черница я. Феодора…

— То-то что черница. Не твое это дело — мирское. Почто встряла? Пущай бьют… Пущай…

Терпеливо снося упреки, Феодора подталкивала Веселицу в спину, свернув за угол, вынула из холщовой сумы тряпицу:

— Ha-ко, лицо утри.

Стих Веселица, покорно вытер лицо, поплелся, прихрамывая, с ней рядом. Слово за слово, пока дошли до Медных ворот, Феодора узнала про него почти все.

Страж у ворот, улыбаясь, окликнул монашку:

— Помогай бог, сестра Феодора!

— Дай бог и тебе счастья, — отвечала монашка.

Стражу наскучило без дела. День ото дня — все одно и то же. Прислонив копье к стене, он сидел на скамеечке, расставив ноги рогатиной, грелся на солнышке, довольно жмурился.

— А ты куды, Веселица, путь наладил? — спросил воротник.

— На Кудыкину гору, — отвечал Веселица.

— А далеко ли гора-то? — скучая, переспросил воротник.

— Отселева не видать. Отчепись ты!..

Откинув голову, воротник зашелся неслышным смехом — над открытым вырезом суконника [800] прыгал обросший седыми волосами кадык.

— Шутник ты, Веселица, — сказал он, вытирая согнутым пальцем выступившие на глазах слезы. — А синяк у тебя откудова?

— Однооковы псы наваляли…

— Неуемен ты, Веселица.

— За правду завсегда наваляют…

— Суд людской — не божий. Бог — милостив.

Из-за ворот вылетела навстречу Веселице с Феодорой стайка ворон. Над Лыбедью сумеречно виднелись перелески. Темнело. Сиверко гнал на город сбитые над полями в лохматые кучи облака.

2

Из печи выносило струистый дымок, потрескивала береста. Теремок, вертя хвостом, стоял возле лавки и тыкал в щеку Веселицы холодным влажным носом.

— Ну, чего тебе? — сказал Веселица, все еще пребывая в спокойной дреме и не приподымая головы. Пес взвизгнул и присел на задних лапах. У него были смиренные, как у хозяина, глаза, в приоткрытой пасти мотался красный язык.

Веселица нехотя встал, напялил на плечи влажную одежду и вышел за тоненько скрипнувшую дверь.

Мисаил рубил дрова. Повесив на сучок однорядку, он стоял посреди припорошенной снегом поляны в застиранной нательной рубахе, заносил топор над лесиной и, с силой опуская его, громко выдыхал.

— Дай-ко мне, — попросил топор Веселица.

— Богу наперед помолись, — буркнул Мисаил, не глядя.

Веселица потоптался неловко, с виной в голосе промямлил:

— Не серчай, отче.

Мисаил продолжал молча рубить дрова.

— Крепок ты, — польстил смиреннику Веселица. — Силушка из тебя так и прет…

Мисаил опустил топор.

— Ну что пялишься? — спросил хоть и грубовато, но с потаенной добротой.

— Поразмяться бы…

— Ну-ко, — протянул Мисаил топор. — Передохну покуда.

Снял однорядку с сучка, набросил на плечи. Веселица обрадованно схватил топор, непутево зачастил легкими ударами. Лесина была тугая и влажная, топор отскакивал от нее, разбрасывая мелкую щепу.

— Слаб ты ишшо, — говорил Мисаил, стоя рядом. — Сока ишшо не набрал. А туды ж петушишься. Почто в город зачастил?

Веселица выпрямился, глядя в сторону, пощупал пальцем синяк.

— Душа истомилась, отче.

— Оттого истомилась, что помыслы все твои суета и тлен. В ночь-то стонал дюже, зубами скрипел. Думал, огневица у тебя…

— Помереть бы мне…

— Помереть — дело не хитрое.

— Что делать-то?

— Смирись и не богохульствуй.

Веселица в сердцах бросил топор.

— Все одно заладил: смирись да смирись… Нешто слов у тебя других нет, отче?

— Другие-то слова у других для тебя припасены. Ввергают помыслы твои в безумие, распаляют сердце. В смирении обретешь благодать, в смирении!..

Сорвался Мисаил на крик, глаза стали красны и неистовы — Веселица, испугавшись, даже отпрянул от старца. Таким не видел он его еще ни разу. Теремок тоже встрепенулся, дивясь хозяину, закружился с громким лаем на поляне.

— Ишь ты, божья тварь, — сам смутившись от неожиданного гнева, проговорил смиренник и торопливо перекрестился. — Господи, вводишь ты меня во грех, Веселица… Дай-ко топор!

Снова повесив на сучок однорядку, Мисаил с еще большим ожесточением принялся за лесину.

Неожиданно Теремок навострил уши, подобрал хвост, зарычал и вдруг, отчаянно залаяв, бросился в припорошенные снегом кусты.

Укутанная в меховую душегрейку, из-под которой выглядывали полы строгой монашеской ряски, на тропе показалась черница с плетенкой из луба за спиной и палкой в руке.

Остановившись над преградившим ей дорогу Теремком, она ласково проговорила:

— Собачка, собачка, вот тебе хлеба краюшка. Не ярись — пропусти к хозяевам…

Теремок не то понял ее, не то уловил ласковость в ее голосе — приветливо завилял хвостом, вернулся к Мисаилу и свернулся клубком возле его ног.

— Бог в помощь, люди добрые, — сказала монашка, выходя на поляну.

— Спасибо на добром слове, — ответил Мисаил и воткнул в лесину сочно хрястнувший топор.

Монашка подошла к Веселице, поглядела на него снизу вверх, улыбаясь, и певуче спросила:

— Не признал не то?

— Феодора это, — растерянно произнес Веселица, оборачиваясь к Мисаилу. — Вчерась — вместе из города шли…

Мисаил посопел и строго пробубнил:

— Проходи, что ль, коли