Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Говорил, да что с того? — снова гневно повысил голос Мартирий. — Муха и та кусается. Знамо, не окуньков ловить отправлялись на Волхов. За то и плачу, за то и одариваю. Окуньков-то кто хошь наловит: заслуга не велика.

— Прости нас, владыко…

— Прости, — послышалось вразноголос.

— Простить-то прощу, а что с того?

— Ишшо послужим.

Спины мужиков медленно распрямлялись. Застучав коленками, подползали мужики к владыке, тянули руки:

— Прости, отче.

— Эко завыли, — брезгливо поднялся Мартирий с лавки. — Вот кликну тысяцкого. Да в батоги. Да в поруб. В землю. Навеки. Анафеме предам. Прокляну!..

Оторопели мужики, смотрели на владыку опаленными страхом сухими глазами, крестились.

Перевел дух Мартирий (сам устал от многих слов), снова сел на лавку.

— Ладно, — сказал, смиряясь. — Погожу звать тысяцкого-то. Живите…

— Дай бог тебе, владыко…

— Снял с души камень…

— Отходчивый ты…

— Доброй…

— Да мы за тебя… Да мы тебе… Женкам своим… Деткам… Свечку во святой Софии…

— Благодарствуем!

— Будя! — резким голосом оборвал их невнятное бормотанье Мартирий.

Мужики будто только и ждали окрика, смолкли все разом. Стоя на коленях, уставились на владыку, как на икону. Тщились узреть чудо. Всхлипывали, дышали прерывисто.

«С кем дружбу вожу?» — думал Мартирий, разглядывая их с презрением.

Ране-то, еще до того, как стать владыкой, жил он чисто и праведно. Поучал братию скромности и воздержанию. Уважал законы человечьи и божьи. Скоромного не едал, вин не пил, спал на жесткой лежанке, читал священное писание и умилялся подвигам Христовым. Мечтал и сам о подвиге на поприще православной веры. Готовил себя к вечной загробной жизни.

Но дьявол увертлив и многолик. Сбил его с пути истинного, и, когда пришли к нему бояре и посадник, когда стали просить владыкой в осиротевший без пастыря Новгород, не ответил отказом, не удалился гордо в свою келью. Думал так: нынче в монастыре своем навел он правильную жизнь, отчего не подвигнуться на угодное богу? Сам Христос выходил к народу, обращая его во святую веру, выходили к народу апостолы его. Что, как и над ним простерлась его десница? Что, как и ему выпала счастливая доля?… Придет он к несчастным и униженным, отверзнет им ослепшие очи, лицом обратит к сияющему свету божественной истины?..

Не прогнал бояр Мартирий, впервые тогда взалкал разрушающего душу невидимого яда. Разлучился с братией своей, уехал в Новгород, ища не спасения, но славы.

Апостольской славы жаждал он и так мыслил. А жил и дела свои творил по наущению коварного искусителя. Не по правде избран был во владыки, не по правде карал и миловал. Не по правде стоял на высоком месте в Софийском соборе, творил молитвы и исповедовал, служил обедни и всенощные.

И ненависть его к Ефросиму была ненавистью к себе самому, к своему чистому и праведному прошлому.

Так сидел Мартирий, прикрыв ладонью глаза, и думал. И мужики, стоя перед ним на коленях, недоуменно переглядывались: что случилось с владыкой? Не поразила ли его внезапная хворь?..

А заглянули бы к нему в душу — ужаснулись. Кинулись бы прочь с Владычного двора в страхе и беспамятстве.

Но не было мужикам дано столь высокого дара. Да и кому он дан? Все живем в незнании — и тем счастливы…

Счастливы были мужики, что не наказал их Мартирий, разве что заставил поползать на коленях, но на коленях мужикам ползать не привыкать: набили они себе давно уж крепкие мозоли. Перед богом — на колени, перед князем — на колени, перед владыкой — на колени, перед боярином — на колени, перед воеводой и перед тысяцким, перед сотником и тиуном, перед огнищанином и старостой — перед каждым на колени…

«Ишь как опечалили владыку», — подумали мужики, терзаясь нечистой совестью.

И сказал им Мартирий:

— Падет на вас проклятие, ежели задуманного мною не исполните…

— Исполним! — ответили растроганные мужики.

— Ефросима боле не тревожьте…

— Не потревожим, владыко, — вторили голоса.

— Сыщите случай и приведите ко мне отрока его Митяя…

— Приведем, владыко.

— Но сделайте сие тихо и незримо, аки ангелы…

— Аки ангелы… — подхватили мужики.

— Аминь, — сказал Мартирий и поднял руку для благословения. Но что-то вдруг смутило его, рука повисла в воздухе и опустилась.

Мужики, толкая друг друга, попятились к двери.

Выходя последним, Вобей успел разглядеть: Мартирий поднялся с лавки, бросился перед иконой, осеняя себя крестным знамением.

3

Мирошка с утра сидел у себя в горнице, будто неживой. Все-то ему вдруг сделалось немило: и день выдался ненастный (вьюжило), и печи худо протопили (истопника боярин бил поленом), и квас принесли из погреба прокисший («Что ты, батюшка, взъярился? Квас как квас», — сказала ключница. Мирошка замахнулся на нее пустой братиной), и мясо показалось непрожаренным (раньше сам любил, чтобы с кровью).

Сидел Мирошка, пригорюнившись, глядел из оконца во двор, вздыхал глубоко и скорбно закатывал глаза.

Нерасторопные мужики сгружали с возов кули с мукой и зерном из Владимира. С вечера был у посадника купец, торговались до перхоты в горле. Задешево взял у него Мирошка хлеб, а нынче показалось, что можно было бы, заупрямься он, и еще, хоть маленько, сбить цену. Купец был верткий и скользкий, как уж, — пока судили да рядили, выведывал у посадника разные разности. Но и Мирошка себе на уме — быстро смекнул, что к чему: нынче со Всеволодом ухо держи востро. В Новгороде обернулся человек купцом, а вернулся во Владимир — обернулся дружинником. Уж больно долго беседовал он со Словишей. О чем — не слыхать было, а только после повеселели у Словиши глаза.

Мирошка еще немного повздыхал, снял с гвоздика шубу, набросил на плечи, спустился во двор.

Заметив его на всходе, мужики забегали резвей.

«Глаз да глаз за ними нужен», — подумал боярин. Подошел к переднему возу, откинул рогожку, запустил пятерню в душистое зерно. Пересыпал пшеничку из ладони в ладонь, прикинул в руке на вес. Зерно было отборное — одно к одному.

Возница сидел на мешках, подвернув под себя ногу, улыбался и жевал хлебный мякиш.

«Тоже плут, — неприязненно определил посадник. — Недалеко от хозяина ушел. Радуется, что на чужом дворе, — вот и зубоскалит. Своему-то дал бы сейчас по загривку, а ентого не тронь».

Холодный ветер сметал с крыш мелкий снег, откидывал полы боярской шубы. Мирошка поежился, потоптался перед возами, притворно зевнул.

Сидевший на возу мужик пошевелился и открыл набитый мякишем рот с черными, проеденными гнилью зубами:

— Чтой-то невесело у вас в Новгороде. Ась?..

— Чай, не пиры приехал пировать, — буркнул