Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

деревянных срубах без подклетов. Фундаментом служат пни толстых деревьев, срубленных перед началом строительства. Крыша из ржаной соломы — основного злака, выращиваемого здесь. Он неприхотлив, холодостоек, реже болеет. Поля большие, размеченные каменными столбиками, вкопанными в землю, или валунами. На той же Рязанщине в среднем на двор приходится пять-семь десятин, которые на самую малость больше гектара, а здесь десять-двенадцать. Несколько участков были заброшены, заросли травой. Их использовали, как луга. Рядом много целины, образовавшейся после вырубки леса. Земля малоплодородная. Возле обеих деревень почва дерново-подзолистая с тонким слоем гумуса и кислая, в лучшем случае слабокислая. Собрать урожай сам-три — успех, сам-четыре — большая удача. На такой хорошо растут только клюква и черника, но этих ягод и в лесу хватает. Поэтому поля и не приносили доход. Почву надо глубоко вспахивать и хорошенько раскислять и удобрять, а сохой и при малом количестве навоза — в хозяйстве обычно одна корова и теленок-перволеток и на всю деревню одна-две лошади — это трудно сделать.

Крестьяне заметили, что я осматривал их поля. Ко мне не приближались. Стояли у крайнего дома и, наверное, решали вопрос, кто я есть такой и с какой целью приперся? Уверен, что к ним не часто заезжают конные воины в доспехах и на дорогущих жеребцах, каждый из которых стоит, как пара сотен таких деревень. Когда мы возвращались, в Большой Мшаге четверо мужиков вышли к дороге, вдоль которой по южную сторону, более высокую, стояли в ряд одиннадцать домов, два из которых брошенные, причем не крайние.

Самый мелкий из крестьян, обладатель жидкой светло-русой бороденки и свернутого вправо носа, облаченный в треух и тулуп из овчины, хотя день был теплый, но в лаптях без онуч, поздоровавшись с низким поклоном, полюбопытствовал высоким голосом:

— Зачем пожаловал к нам, боярин?

— Бери выше — князь, — для начала подсказал я.

— Извиняюсь, князь! Если обидел, то не из злого умысла, а по незнанию! — еще раз низко поклонившись, произнес он с виноватой миной на лице, но из-за высокого голоса казалось, что стебется, или не казалось.

— Да вот думаю, не купить ли обе деревни? Только мне непонятно, как вы выживаете на таких бедных почвах? — произнес и я тоном, который можно принять за серьезный или не очень.

— Да уж, с нашими урожаями хватило бы зиму пережить! — радостно согласился крестьянин. — Если бы не бортничество, сбежали бы отсюда давно. Медом и воском подати платим, и самим малость остается.

Это было то, что я надеялся услышать. Если есть дикие пчелы, будут и культурные. Хотя и с полей можно получать хороший доход, если вылечить их. Как это сделать, я знал.

По возвращению в Новгород я закинул как бы между прочим Тимофею Юрьевичу, что думаю прикупить одну-две деревни, чтобы иметь хотя бы свое сено для скота и зерно для птицы.

— Так давай я сведу тебя с боярином Андреем. Он продает две деревеньки неподалеку, хочет заняться торговлей, — позабыв, что уже рассказывал мне это, вызвался мой приятель.

Боярин оказался лет сорока, плотным и важным. Хотя, может быть, голову задирал для того, чтобы с нее не свалилась высокая шапка из соболя, напяленная явно не по погоде. Длинная лисья шуба на нем была мехом внутрь и крытая — сверху плотная темно-красная шерстяная ткань. Я заметил, что аборигены медленно расстаются с зимней одеждой. Наверное, дело в том, что в первой половине весны заморозки здесь не редкость, а иногда случаются и во второй, а то и в начале лета могут долбануть, посбивать цветы с яблонь.

— Вообще-то я еще не решил, буду продавать их или нет, — после обмена приветствиями начал он разводить лоха.

— Тогда и говорить не о чем. Как надумаешь, приезжай, — отрезал я.

Нимало не смутившись и не обидевшись, он продолжил:

— Урожаи там хорошие собирают. Обеспечивают мою большую семью на всю зиму…

— Боярин, я был там, все видел и с крестьянами разговаривал. Ты приплатить должен, чтобы я купил их. Так что или прекращай врать, или давай на этом и закончим, — оборвал я.

Он ухмыльнулся, сморщив нос и собрав морщины у уголков глаз, и выдал:

— Не умеешь ты, князь, торговаться по-нашему!

— И учиться не хочу, — произнес я. — Дам за твои деревеньки по отрезу красной ткани. Порадуешь жену и дочерей.

— Да ты что⁈ Деревни каждая стоят по десять отрезов парчи! — почти искренне воскликнул боярин Андрей Борецкий.

Я уловил фальшь и подначил:

— Эк ты приврал! Даже самому стыдно стало!

— Ну, может, не по десять, а по пять, — согласился он и после паузы поправился: — По три точно.

— Так в чем дело⁈ Пойди и обменяй на три, — посоветовал я. — Если не найдешь дураков, возвращайся, но тогда цена будет один отрез за обе.

Продавец тяжело вздохнул — нет, так нельзя торговаться! — и попросил:

— Покажи, что за ткань.

Афоня принес отложенные заранее два отреза хлопковой ткани среднего качества. Главным ее достоинством был яркий алый цвет. Получают краситель из корней двухлетней травы марены, которая растет по берегам рек и оросительных каналов в Средней Азии и прилегающих районах. Боярин Андрей Борецкий помял ткань руками и скривил лицо так, будто его жестоко обманули.

— Чудь даст тебе за каждый не меньше трех сороков белки, — тоном бывалого торговца пушниной молвил я.

Шкурки белок продают по сорок штук. Именно столько надо на среднюю шубу.

— Может, даст три, а может, и нет, — с сомнением и на этот раз намного искреннее произнес он.

— Но пять точно дадут, — шутливо бросил я — и угадал.

Боярин опять хитро улыбнулся, собрав морщины на носу и у глаз, и согласился:

— Ладно, твоя взяла! Забирай деревни! Сейчас соберем свидетелей и ударим по рукам!

— Пойдем к князю, составим договор-запись, — предложил я.

При заключении крупных сделок или займов на сумму от одной серебряной гривны можно заключать один из двух видов договоров: запись или доску. Первый оформляет княжеский писец, заверяет княжеской печатью и отдает копию в архив Софийского собора. Такой документ является официальным и оспариванию в суде не подлежит. Доска — это договор, составленный продавцом и покупателем в любой форме и заверенный свидетелями. Официальным не является и может быть не признан судом.

— Сразу видно, что ты вырос не тут.